Конвой - Торстен Юнссон

с тех пор годами остается неизменным, и благодаря своей способности впитывать незначительные собственные запахи пассажиров, абсорбируя из них что получится, но в то же время не меняясь ни на йоту, является воспоминанием о коротком пребывании путешественников на борту, которое для шеститысячетонного судна не многим более значимо, чем пребывание насекомого, попавшего на борт с грузом продуктов. Над поверхностью этой могучей смеси веет принадлежащий Кэтрин еле уловимый запах ухоженной женщины, и разница между этими двумя составляющими столь же велика, как между многотонными ударами машин, постоянно вибрирующими сквозь судно в различных вариациях одного и того же такта, и ее легким дыханием. Так Кэтрин проводит свои первые ночи на борту: погрузившись в нарядный, прохладный и рациональный покой, окруженная немногочисленными, тщательно выстиранными вещами, и медленное движение судна наполняет ее сны осознанием мимолетности и мягко несет ее через причудливые комнаты затопленного замка сна. Страх перед тем, что может произойти во время путешествия, время от времени мелькает в них, быстро прыская прочь, как стайка рыбок.

13

В каюте по соседству с Кэтрин размещается господин в серо-коричневом. Прямо сейчас он в серо-полосатом, в пижаме; но днем для остальных пассажиров он господин в серо-коричневом костюме, тихий, достаточно немногословный, достаточно дружелюбный — но недостаточно для того, что вызвать симпатию, внимательный немного рассеянно — никогда не задающий вопрос настолько оживленно, чтобы его интерес вызвал пояснение личного характера, никогда не общающийся на темы кроме погоды, температуры воздуха и вещей, на которые уже обратил внимание его собеседник; никогда не спускающийся в столовую первым и никогда не отправляющийся последним спать, никогда не бывающий в центре внимания и никогда не сидящий в углу, осененный темными, пробуждающими фантазию духами полного одиночества. Если бы кто-то прислушался, то заметил бы, что в его британском английском есть что-то необычное — такое, что могло бы говорить о многолетнем пребывании в Соединенных Штатах, Канаде или, возможно — хотя и маловероятно, — в Австралии; или что его американское произношение имело оттенок, указывающий на то, что он провел некоторое время в другой англоязычной стране, возможно в Канаде или Австралии, хотя и Англию тоже нельзя было исключить. Если бы кто-то заметил это, то наверное, решил бы, что этот обобщенный язык указывает на необыкновенно восприимчивую и подверженную влияниям натуру; но никто не прислушивался. Как его звали? Вспоминается, что у него была фамилия с какой-то определенной географической ассоциацией; но какой? Ничего особенно экзотического, ничего по-настоящему привычного; в любом случае, фамилия не слишком длинная. Он выглядел лет на сорок, но возможно и больше; точнее сказать трудно, хотя непохоже, что жизнь обошлась с ним несправедливо. Можно ли с уверенностью вспомнить, носил ли он усы? Если и носил, то небольшие, скорее русые. Зубы у него не очень ровные, скорее всего с пломбами, но не с золотыми. Волосы редковаты, но не настолько, чтобы ему приходилось зачесывать их через темя, чтобы скрыть лысину. Но у него был пробор, на сторону. Нос выглядел довольно обычно, глаза были серые, с переходом в карие или зеленые — в любом случае, не совсем голубые. Лоб выпуклый, но не особенно сильно, на нем нельзя было заметить следов озабоченности будущим и беспокойства о настоящем, которые отличают время от времени любое лицо. Щеки были скорее впалыми, а подбородок скорее невыраженный, с довольно нечеткими очертаниями под ним. Лицо его выглядело, как фото в паспорте: лицо как у Гитлера — но без его челки, усов и взгляда из сумасшедшего дома; как у Шекспира — но без его бородки и усов, зато с бóльшим количеством волос на темени. Самым примечательным его атрибутом являлся серо-коричневый костюм. Он жил в каюте номер 13 и, как и прочие пассажиры, направлялся в Новый Свет. Он питался три раза в день и пил чай между ланчем и обедом. По вечерам он играл в карты и иногда пил виски с содовой. Его перевозили через Атлантику со скоростью девять узлов, к серо-коричневому костюму он носил черные ботинки. Он никогда не страдал морской болезнью и спал в среднем восемь часов за ночь. Иногда он играл в шаффлборд на палубе и время от времени появлялся в баре. Он не брал книг в библиотеке. Он никогда не выражался при дамах и никогда не плевал на пол. Если он и курил, то, очевидно, немного, потому что никто не обратил на это особенного внимания. Он держался в помещении, когда шел дождь, и выходил на солнце, когда погода была хорошей. Он был на борту и мог прибыть на место вместе со всеми, а если бы с ними что-то произошло, то произошло бы и с ним, и он не забыл бы впопыхах спасательного жилета, и греб бы на совесть, но неловко, потому что привычны ему лишь поездки на автобусах, трамваях и в метро, где можно сидеть и читать газеты и рассеянно следить за тем, что происходит вокруг, время от времени ощупывая коричневый галстук и удостоверяясь, что брюки аккуратно застегнуты. Роста он был среднего и хорошо помещался в койку, а еще он просыпался по ночам и лежал, слушая буханье машин и шум волн. Потом он засыпал вновь, и в его каюте было всегда тихо; и когда стюард утром приходил будить его, он всегда лежал в сером свете уже проснувшись и считал сучки на досках потолка, и был готов к подъему.

14

Тут стоят две пустые кровати и хранится некоторое количество разного хлама: ведра, швабры и метлы, которые ставят сюда стюарды, покончив с утренней уборкой салона; нечто среднее между ящиком и чемоданом, покрашенное в серый цвет и обитое железом: двум французским офицерам разрешили поставить это здесь, и они очень переживают, каждый день приходя его проведать; длинный, отлично отделанный ящик с охотничьей винтовкой, принадлежащий доктору; тот всегда возит его с собой, ящик напоминает ему о временах, когда он был известным охотником на крупную дичь и собрал коллекцию, составляющую теперь маленький отдел в Британском музее и навеки снабженную маленькими латунными табличками с надписью «КЕНИЙСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ дар д-ра Ч. Хэлвича»; один из обитых чинцем стульев из салона, разломанный во второй день путешествия, когда за ним забаррикадировался следопыт Герман и был в конце концов побежден племенем диких индейцев из Техаса; и стопка сложенных одеял, лежащая на одной из незадействованных кроватей. Те, кому согласно списку пассажиров предстояло получить каюту в свое распоряжение, заполнив ее своими немногочисленными пожитками, не смогли явиться к отплытию. Это были пожилые