Конвой - Торстен Юнссон

же самое, что однажды случилось с моим отцом, а теперь мне нужно обратно, в мою юность. Я знаю это, я понимаю это; поэтому мне нужно туда отправиться. Для меня путешествие на «Бараме» — это путешествие обратно. Я не стремлюсь к тому, что это придет и внезапно наполнит меня, как тогда: сосуд атрофировался. Я стремлюсь только к тому, чтобы представить это снова и воображать, что это внутри меня. Пока я лежу здесь и хочу, чтобы это вернулось, само это желание меня немного успокаивает, и влага медленно поднимается по моим пересохшим волокнам (я могу так сказать, потому что меня никто не слышит). Увидеть, как обычный человек утрачивает всякое желание действовать так, как велит ему совесть, в то время, как она говорит, — такая же разрушительная атака на действительность, как та, которую пережил мой отец; если забываешь свою юность, это уничтожает тебя. Однажды ты узнал, что мораль так же построена на пустоте, как твое ощущение действительности, и что встретить в повседневной жизни формы нравственного поведения, встретить некую степень учтивости является в той же степени чудом, как и то, что действительность каждый день одна и та же и ей можно верить. Ты знал это тогда, и поэтому должен был оказаться лучше подготовлен к встрече с Ничем, с которым встретился я. Поэтому тебе нужно вернуть свою юность: чтобы начать строить ни на чем.

Так Боровский лежал и думал у себя в каюте. Это не давало ему уснуть, а засыпать ему не хотелось. Ему не нравилось приближаться к тому, что и так было слишком осязаемо и реально для него, но ощущение было такое, как будто он занят делом, как будто сидит, всю ночь готовясь к экзамену, и важно перебрать достаточно фактов, чтобы они потихоньку начали складываться в узор, который он пока не мог по-настоящему разобрать; и узор, проступающий, лишь когда достаточное количество фактов выучено и забыто, необходим для получения диплома, в то время как знание отдельных фактов неважно. Требовалось понимание. Тогда можно выйти обратно в жизнь.

9

Библиотеку, размещавшуюся в каюте прямо напротив каюты Боровского, по другую сторону лестницы, ведущей во владения пассажиров в форме, приобрели примерно тридцать лет назад, когда «Бараму» перестраивали из судна, предназначенного для перевозки пассажиров и грузов, в банановоз; было это прямо перед Первой мировой войной, в тот момент, когда импорту бананов, всерьез развернувшемуся около 1880 года, за несколько десятилетий удалось распространиться из Англии на континент. На борту «Барамы» библиотека совершила примерно 350 рейсов с Ямайки в Англию и вдобавок успела 38 раз сходить по маршруту Англия — Канада туда и обратно за время этой мировой войны и примерно пятьдесят — за время предыдущей, когда «Барама» также доставляла родине провизию. Библиотека хранилась в шкафу, и за все эти годы использовалась так нечасто, что единообразные черно-зеленые кожаные переплеты с золотыми прямоугольниками на корешках выглядели большей частью точно так же, как в тот момент, когда покинули книжный магазин в Лондоне. Некоторые слегка обтрепались, особенно тома Диккенса и Конан Дойла, в остальном же разница заключалась только в том, что обрезы пожелтели, а клей в корешках ссохся, так что книги неохотно открывались после столь долгого небрежения. Тома были пронумерованы от I до C и расставлены по алфавиту в соответствии с именами писателей, так что, встав между дверью и стеной перед высоким узким шкафом с 12 полками, каждая из которых вмещала восемь или девять томов, и проследив взглядом за словами в верхнем позолоченном прямоугольнике на корешках, можно было составить себе представление о читательских предпочтениях на рубеже столетий:

В шкафу не хватало четырех томов. Доктор Хэлвич урывками читал Карлайла, и за три с половиной года, которые отслужил на «Бараме», добрался до третьего тома «Революции». Мистер Эзра читал Гиббона, издание с переведенными с латыни заметками. Одна из лондонских девиц читала Золя. Мисс МакЛоклин перечитывала Филдинга и дошла до главы, где несколько кавалеров волей случая оказываются в комнате миссис Уотерс[32]. Молодой поэт из Франции побывал в библиотеке и пару раз осмотрел содержимое, но не стал ничего брать. Он немного постоял, читая надписи на корешках, и вышел, подумав: Остин Остин Остин Барель Барель Барель Барель Барель Барель Барель Беллами Босуэлл. Pourquoi non?[33] Я только начал.

10

Девицу звать Мэри, другую звать Энн, и бедра у Мэри — не втиснуться в двери, а Энн вот вообще без проблем. В остальном же обе две замечательны вполне. Мэри в пабе «Рим» бухала, ну, и Энн не отставала. Пам-па-ра-па-па… Пусть вечером в пабах угар, полис сторожит тротуар, пусть с парнем ты сходишь в кино, на выходе ясно одно: война это просто дерьмо… Па-ра-пам. Выходит, раз ты англичанка, тяни под бомбежками лямку, свой долг отдавая стране (пока не отплатишь вполне), пока не найдется предлог, который бы с этим помог — и классом чуть-чуть подороже, чтоб с совестью справиться тоже. Для девушки — раз плюнуть, боже… Па-ра-пам. Вот в дом атташе сэра Прая (что прибыл на днях в Вашингтон из Шанхая) потребны две девушки — как видим в «Таймс» — для стирки, уборки и выпечки пая. Всю зиму и так вплоть до мая. Па-ра-пам. Тотчас же ответ сочиняют они, и видят в мечтах Вашингтона огни, где Хопкинсы мистеры, лорды, министры, майоры все сплошь будут янки, и в форме американки! Пам-па-рам. И, в общем, девицам везло: отплыли бомбежкам назло. И цель остается одна, ясна, как над мачтой луна, — коль сгинем мы все-таки в море, потискаться стоит нам вдоволь, прам-па-пам, и одну зовут Мэри, а цыпочку — Энн, и бедра у Мэри — не втиснуться в двери, а Энн вот вообще без проблем — что видно на палубе всем! И месяц почти мы в пути,