БеспринцЫпные чтения. Вишлист - Александр Григорьевич Маленков

куда-то звонить. Через несколько минут вдали послышался шум, и в нескольких сотнях метрах от бара приземлился… вертолет. Оттуда выкатились два брата-близнеца уже знакомого нам афроамериканца и направились к месту событий. Голландец начал синеть, поняв, что нехило попал. Весь пляж уже давно наплевал на сисястых сирен и азартно делал ставки. Сбросят с вертолета акулам? Насильно вольют ящик шампанского со всех сторон, чтобы неповадно было? Что будет-то? Братки взяли под локотки… нет, не провинившегося беднягу, который уже молитвы бормотал про себя, а пострадавшую сторону. И побежали все к вертолету, который вскоре поднялся в воздух и полетел в сторону моря.

Только голландца откачали вдовой клико от нервного срыва – снова шум лопастей. Возвращаются. Садятся. Из машины неторопливо выходит тот же парень. В ДРУГИХ ТРУСАХ. Летал на яхту переодеваться.

Ипполит Сергеевич, учитель биологии, получал такую мизерную зарплату, что даже банкомат краснел и давился, когда тот пытался оплатить коммунальные услуги. В старомодном костюме, с чеховской бородкой и очками, напоминающими пенсне, он был похож на актера со съемочной площадки, где ставят «Дядю Ваню». Одним словом, человек из другого теста и другого времени.

Жизнь Ипполита текла беспросветно тошно, журча хроническим безденежьем и редкими романтическими всплесками, которые женщины расценивали как диковинные квесты с кринолиновым платьем и примеркой образа тургеневской девушки. Отголоски этих свиданий испарялись быстро, не нанося никому душевных травм и ущерба репутации Министерства образования.

Казалось, судьба Ипполита Сергеича была решена с момента зачатия, когда капризная яйцеклетка отбивалась от миллионов поклонников с кислым выражением лица и pH в районе четырех. Пройдя огонь, воду и фаллопиевы трубы, будущие овечкины, цукерберги и абрамовичи получали разворот и резкое: «Следующий!». Яйцеклетка, быть может, и сделала бы выбор, но из глубины цитоплазмы звучал голос Лабковского: «Ты достойна лучшего!». Поэтому – следующий, следующий, следующий… Но эта музыка не может быть вечной. Зачастую, между «Следующий!» и «Здесь кто-нибудь есть?» – всего одна песня. И когда в маточном пространстве зазвенела тишина, где-то вдалеке, еле виляя хвостиком, плелся лишь одинокий будущий Ипполит Сергеевич.

Это может показаться странным, но свое имя он получил в пять лет, когда отец, диванный этимолог, глядя на флегматичного сына, изрек: «Ну какой он, на хер, Алексей, с греческого „защитник“???» и переписал имя в свидетельстве о рождении. Ипполит, как собирательный образ Лукашина, Новосельцева и других придурковатых ботаников.

Так и шел по жизни Ипполит Сергеевич: с чужим именем и в чуждом ему времени. Каждый год страна плела ему кокон из прочных нитей ничегоневиденья, ничегонеслышанья и ничего от него независенья. Со временем широко шагать и размахивать руками становилось сложнее. Дышать свободно и глубоко – лишним. Убежище в коконе, как подстилка для алиби. Узреть несуществующее оправдание мерзости – главная черта русской интеллигенции. Совесть у нее, как кот Шредингера – никто не может сказать, жива она или нет. Титр антител к свободомыслию генетически высок с момента вакцинации тридцать седьмого года.

Ипполит Сергеевич избегал дискуссий, политики и непрофильных посиделок. Да так обложился профессией, что стал невидимкой для своих соседей, коллег и просто прохожих с улицы. Люди шли сквозь него по своим делам и к своим целям, должностям и премиям, и его легкое напоминание о себе – интеллигентное покашливание, не спасало даже учительскую от превращения ее в женскую примерочную и от обсуждения достоинств нового учителя физкультуры и недостатков старого трудовика.

Незаметность существования устраивала Ипполита Сергеевича и была как нельзя кстати: ни конфликтов, ни претензий, ни придуманной кем-то ответственности.

Даже сейчас, когда он шел по центральной улице, где третий день шло противостояние демонстрантов и полиции, на него никто не обращал внимания.

«Бота́ны супротив тарака́нов», – глядя себе под ноги, недовольно буркнул Ипполит Сергеевич и уже хотел проскользнуть к себе во двор, как вдруг услышал недовольный гул огромной толпы и пронзающие улицу и мозги истошные девичьи крики. Ипполит Сергеевич остановился и повернул голову. Несколько человек в черном, слегка согнувшись от удовольствия, лупасили дубинками что-то лежащее в центре их круга, откуда и раздавались уже затихающие женские крики. Толпа протестующих стояла в метрах пятнадцати, кричала: «Позор» и снимала происходящее на телефоны.

«Ну… так же… нельзя…», – подумал Ипполит Сергеевич, обращаясь то ли к толпе, то ли к избивающим жертву, то ли к чуждому ему человечеству.

И он пошел к ним. Пошел, поправляя очки. Гладиаторы, идя на смерть, поднимали над собой оружие и что-то кричали, самураи, чтобы избежать страха в бою, проживали смерть заранее, а Ипполит Сергеевич шел, поправляя очки. Просто поправляя очки. Когда он приблизился к людям в черном, его вдруг заметили. Причем все. Толпа вдруг затихла, «космонавты» перестали бить жертву и с любопытством подошли к нему.

«Ты хто, дядя?» – процедил один из блюстителей и неожиданно ударил учителя в челюсть. Ипполит Сергеевич упал. Перед глазами поплыли небо, облака, лица. Удары дубинками и берцами начали сыпаться со всех сторон. Сначала было очень больно, потом тело быстро обмякло и он уже ничего почти не чувствовал, кроме удара сапогом в левое подреберье, от которого в животе стало тепло, а в теле спокойно. Сознание появлялось вспышками, задавая один и тот же вопрос: «Ты кто, дядя, ты кто?»

– Я?.. Алексей, – успел ответить где-то в глубине себя Ипполит Сергеевич.

Получив ответ, сознание успокоилось и уже не возвращалось.

Искусство требует жертв. Но почему оно выбрало именно восемнадцатилетнего Аркадия Рабиновича – непонятно. Не, ну почему оно выбрало скрипку для четырехлетнего Аркаши – понятно, почему предлагало любить себя каждый день по четыре часа занятий без перерыва, тоже понятно. Однако для чего именно Аркадия искусство делегировало на переговоры с местными гопниками, чтобы разъяснить разницу между скрипкой и контрабасом – непонятно.

Уже после первого предложения «Господа, это не контрабас…» обмен мнениями был закончен. Аркадий лежал на земле, смотрел на огромное небо, которое для левого глаза быстро начало сужаться до опции «ночь». «Бланш. Какое красивое французское название», – подумал он и с умиротворением закрыл здоровый глаз. Вокруг кипела дворовая жизнь. Где-то слева скрипели фальшивыми нотками раздолбанные качели, в песочнице шла очередная война за территорию и ресурсы, на школьном поле играли в мяч. Кстати, о футболе. Аркадий искренне не понимал, как можно, например, научиться играть на музыкальном инструменте, если в течение двух часов двадцать два бугая будут отнимать друг у друга скрипку, при этом пинаясь и изображая трупиков, если инструмент