Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Я знал, что когда-нибудь придется расплачиваться…

Но чтобы хоть как-то оградить себя от будущего, он говорил себе: «Я им зла не желал. Все было честь по чести».

Он не уловил, как и когда все вокруг изменилось, выступило в новом, неведомом обличье: вилы, прислоненные к дверям сарая, вилы Акима, и большая навозная куча, и горшочек с цветком — все выглядело иначе. С виду было прежним, а все-таки… Ему казалось, что, если даже его слова — неправда, люди должны поверить, что он был прав тогда, в тридцать девятом.

Пришло время защищаться. И защищать все, что у него есть. Потому что явился Аким. И правда должна быть на его стороне. Иначе все погибло. «Когда защищаешься, даже ложь не ложь, — убеждал себя Артимон. — Правда на моей стороне, потому что она мне служит. И только она может быть правдой, и на то она и правда, чтобы служить мне».

Он успокаивался, он пытался себя успокоить, думая, что с тридцать девятого прошло уже много лет и многое забыто. Годы застилали прошлое туманом. Может, и бумаги в суде давно сгорели… да и фронт прошел там… все переменилось… Но как раз перемены и беспокоили его. «Нужно защищаться любыми средствами, а то они меня так затравят, что хоть в петлю лезь!»

Но он чувствовал, что петля тут ни при чем. Никогда он к ней не прибегнет. Так уж принято говорить, когда тебе худо — дальше некуда.

И все это время руки его привычно работали. Убирали за коровами, настилали чистую сухую солому, закладывали сено в ясли, заливали воду в корыта, и он в сотый раз себе говорил, что нужно заменить ручку на калитке. Он искал себе дела, чтобы отвлечься, забыться, с жаром брался то за одно, то за другое, но, словно камень, который, как высоко ни бросай, падает вниз, он возвращался к прошлому.

Зайдя за молотком в летнюю кухоньку, он поймал себя на том, что сказал жене:

— Достань вина и зарежь пару цыплят. Пусть парни полакомятся — они хорошо себя вели.

Жена только ахнула:

— Какие парни, что с тобой?

Артимон застыл, потом хлопнул себя по лбу:

— Я хотел сказать, для нас с тобой, Лизавета.

— Ладно, — сказала женщина и долго еще смотрела ему вслед. Он вышел с пустыми руками, забыв, зачем заходил.

«Именно так и сказал пятнадцать лет назад, — вспомнил Артимон. — Конюшня сгорела в понедельник, а в среду — холод был собачий — я сказал: «Достань вина…»

И он подумал, что Акиму уже за тридцать, да и Янош не тот…

«Годы все хоронят. Не только людей. Может, и они подзабыли. Да и откуда им знать, что именно я… Я ж ведь проведал их в тюрьме, принес табаку и лепешек».

Его как червь точило предчувствие беды, о которой он если и думал иногда в течение этих пятнадцати лет, то лишь мельком. «Пустые страхи», — говорил он себе все время. И чтоб разделаться с этим, прибавлял: «Поживем — увидим».

Но мысли под замок не посадишь.

Напился. То есть попробовал напиться. За ужином не ел, чтоб вино, смешавшись с усталостью, бросило его в сон.

Не вышло.

И дождь полил. Однообразно забарабанил по крыше, бубня, как учитель из Алмаша, нудно и сонно.

И теперь, опираясь на локоть, Артимон ждал, когда кончится головокружение от хмеля, когда стихнет дождь, когда он найдет ниточку, чтоб размотать клубок. Размотать клубок, найти выход…

Аким вернулся. Это все меняет. Если б они вернулись девять, десять лет назад, ему б и дела до этого не было. Наплевать бы ему тогда на все разговоры. Но они вернулись сейчас — Аким и Янош. И все скажут: «Аким и Янош были батраками, а Артимон — их хозяином». Все теперь изменилось в селе. И нет у него почвы под ногами.

«Начну сначала. Надо найти что-нибудь, зацепку, хоть самую малую…» Как ни мал камешек, но и он годится, когда переходишь речку вброд. Артимон мысленно вернулся назад, чтобы найти такие камешки, по которым бы ему перейти невредимым на другой берег, туда, где и речи не будет об Акиме и Яноше…

Он пошарил рукой, взял папиросу со столика у изголовья. Огонек еще больше сгустил мрак вокруг него. Аким с Яношем тоже курили. Они курили, и он застал их курящими в сарае. Аким сидел на нижней ступеньке лестницы, а Янош прислонился к высокой куче соломы, смешанной с половой. Курили лиственный табак. Он их отечески пожурил:

— Переводим деньги, ребята?

— Дак ведь из листьев, батя.

Так он, Аким, и сказал: батя. Что-то дрогнуло в душе Артимона. «Но ведь мы же родня. Какая ни есть, а родня».

Он плохо помнит лицо Акима. Знает только, что у того голубые глаза и чистое лицо. Лицо шестнадцатилетнего паренька. Нет, было ему тогда двадцать один. Пять лет Аким жил в его доме. И оставил по себе память. О некоторых вещах до сих пор говорят: «коса Акима», «вилы Акима», и даже участок возле Нирбы, купленный в тридцать девятом у Мариана Тоадера, называют «участком Акима».

Папироса не успокаивает. Артимон швыряет ее на пол. Огонек светится, как глаз ночного волка. А вокруг тьма, хоть глаз выколи. Артимону хочется яснее представить себе лицо Акима. Но не получается. Странно, что за эти годы… «Постой, — говорит он себе. — Как это было? Я стоял за прилавком. Аким пришел с матерью, с Мариукой. Входите, не стесняйтесь, сказал я им. Аким мял в руке шляпу. Я налил ему браги. Мальчик взял шляпу под мышку, поднял стакан, покраснел…»

Артимон видел, как дрожала рука Акима. Большая, слишком большая для краснеющего мальчика. Артимон оценил эту руку в трещинах, со сбитыми темными ногтями, руку работяги. Он покупал эту руку, и платить за нее стоило.

— Даю ягненка, поросенка, одежду и сотню в месяц.