Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Я в этом не очень уверен, — сказал Андрес. — Слежка, преследование — такое занятие требует постоянства чувств.
— Или скуки.
— Еще хуже. В таком случае дело гораздо серьезнее.
— А может быть, — сказал Хуан, пристально глядя на Андреса, — может быть, Абель просто обучается на бойскаута. Проходит практику.
— Ладно, — Андрес пожал плечами. — Не хочешь говорить об этом, не надо.
«Хочу, — подумал Хуан, оборачиваясь, чтобы улыбнуться Кларе. — Мне бы хотелось поговорить об Абеле, вместе с Андресом защититься от Абеля».
— Все эти пумы, дикие кошки — очень вредные животные, — сказал официант, отходя от стола. Репортер кивнул с излишней готовностью, а у Стеллы мурашки побежали по коже при мысли о ягуаре.
— Я устала, — сказала Клара, потягиваясь. — Спать не хочется, я бы не заснула. Со мной никто не разговаривает, я сижу тут такая одинокая, словно персонаж Вирджинии Вулф, вокруг огни, разговоры, а я — как персонаж Вирджинии Вулф, ужасно усталая.
— Пошли домой, — забеспокоился Хуан. — Возьмем такси и Андреса со Стеллой подвезем. А репортера оставим газете.
— Я все равно не усну, накануне события наверняка будут сниться кошмары. Ты же знаешь, какие мне кошмары снятся. Модель А и Б. Модель А — специально для канунов. Модель Б для lendemains[34]. — Она провела кончиками пальцев по лицу, словно нащупывая паутину. — Нет, Джонни, домой не пойдем. Мы встретим рассвет в городе, будем бродить и петь старые песни.
— Ты и вправду персонаж Вирджинии Вулф, — сказал репортер. — Меня в расчет не берите, я буду спать, как говорится, в фойе клуба.
(Il était trois petits enfants Qui s’en allaient glaner aux champs S’en vinrent un soir chez un boucher: «Boucher voudrais-tu nous loger?» — «Entrez, entrez, petits enfants. Y’a de la place assurément».)[35]— Выпей еще лимонного соку, — сказал Хуан. — Наберешься сил и едкости для своих статеек. Че, какую славную песенку ты напеваешь.
«Как она красива с закрытыми глазами», — подумал Андрес.
(Ils n’étaient pas sitôt entrés, Que le boucher les a tués, Les a coupés en petit morceaux, Mis au saloir comme pourceaux…)[36]— Клара, — сказала Стелла, дотрагиваясь до нее. — А говоришь, что не хочешь спать. Сумасшедшая женщина.
— Я не сплю, — сказала Клара. — Я просто вспоминала… Да, и песня тоже была будто в страшном сне. Какая страшная пора — детство, Стелла. Ты девочкой не испытывала страха, постоянного, непрекращающегося страха? А я испытывала, и он возвращается ко мне каждую ночь. Только эти образы из детства и остаются прочными и яркими. А может, это просто ощущение, что они были прочными и яркими. А все, что я вижу теперь, — как здание Муниципалитета, погляди на него, белесый сгусток в тумане.
— Очень хорошо говоришь, — одобрил Хуан.
— А может, это вовсе и не туман, — вздохнул Андрес. — Может, если продолжить мысль Клары, просто сгусток прожитых лет.
— Раньше у вещей был объем, они кончались, сверкали, — сказала Клара. — А теперь нам приходится довольствоваться знанием, что они есть, и пялиться на них, как обезьяны. Меня это до того бесит, что я приглушила все свои чувства и не даю им воли. Когда я на углу жду Хуана, один Бог знает, как сосет у меня внутри, и, прежде чем он появится, я два или три раза вижу его: вижу его лицо, походку, все. Сегодня со мной случилось то же самое.
— Он такой обычный, можно спутать с любым, — сказал Андрес.
— Не смейся, все это довольно грустно. Это — смазанная проекция мыслей, логический механизм. Однажды я ждала письма от мамы; почтальон всегда оставлял письма на стуле в гостиной. Я вошла в комнату и вижу: три письма. Еще в дверях я увидела верхнее письмо (мама всегда посылала письма в длинных конвертах), я увидела ее почерк, крупный, красивый. Увидела свое имя на конверте, первую букву, хорошо выписанную. И только когда взяла письмо в руки, увидела его: и конверт оказался не продолговатый, и почерк не мамин, и первая буква не К, а М.
— Желание — волшебный фонарь, — сказал Хуан. — Бедная Клара, как бы тебе хотелось упразднить посредников.
— Мне бы хотелось знать, кто я есть и кем была. И быть ею, а вовсе не той, за кого принимаешь меня ты, за кого принимаю себя я и все остальные.
— Со мной происходит то же самое, — сказал Хуан. — Почему, ты думаешь, я пишу стихи? Бывает такое состояние, такие моменты… Знаешь, перед тем, как проснуться, иногда возникают удивительные ощущения: кажется, например, будто ты, словно клин клином, разом выбьешь все препятствия. И когда просыпаешься (с тобою бывает такое, Андрес?), в тебе остается память об этом. И ты оглядываешься вокруг: рядом тумбочка, а на ней — часы, только и всего, а поодаль — зеркало… Поэтому по утрам я бываю печален, во всяком случае до завтрака.
— Память о потерянном рае, — сказала Клара. — То, что ты рассказал, представляется мне смутным перепевом Платоновых идей. Быть может, в некоторых снах человек способен подступиться к Идеям.
— Хорошо бы, — сказал репортер. — Беда лишь, что сны битком набиты телефонами, лестницами, дурацкими полетами и преследованиями, совершенно не вдохновляющими.
— Знаешь, — сказал Андрес, — я иногда испытываю нечто похожее на то, о чем рассказывает Хуан, только я воспринимаю это не как отголосок сна, а гораздо хуже. Например, такое: утром я открываю глаза и вижу: встает солнце. И меня судорогой пронзает ужас, словно воспротивилось все мое существо — и тело, и душа (простите мне такое выражение).