Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Кто знает, батя. Скажите, пусть нас не вяжут. Мы и так пойдем.

— Не могу. Не моя власть, ребята. Это их порядки.

Он помнит, что суд был весной, когда у него захромала кобыла. Пришлось запрячь соседскую. Помнит, что за два дня до этого приходила мать Акима, просила отдать деньги.

— Погоди, кума… Как суд решит… Деньги у меня, никуда не убегут. Думаю, Акима оправдают.

Потом он навестил их в тюрьме.

— Вот, ребята, принес вам табаку и лепешек.

— Не оставляй нас, батя…

И помнит, что научился не стыдиться, протягивая им табак и лепешки, и не замечать, как бьется тик под правым глазом, когда глядел он в чистое лицо Акима. Считал себя добрым и порядочным, поступающим рассудительно, честь по чести.

Аким сказал, что их бьют. И снова поучал Артимон:

— Потерпите, ребята, главное — не бунтовать…

Он видел их еще раз — на суде. Сидели они рядышком, как два близнеца, хотя похожи не были. Как два близнеца и здесь, и раньше, за любой работой. Они смотрели вокруг себя со стыдом и страхом.

Им не дали долго говорить. Судьям было все ясно: курили… побои… Адвокат говорил что-то, часто употребляя слово «преднамеренно». Выслушали и Артимона. Видел ли он их курящими?

— Да.

— В день пожара?

— Нет.

— Но они курили каждый день?

— Да, но, господин судья, я не…

— Достаточно, — сказал председатель и тряхнул колокольчиком.

Через полчаса зачитали приговор: по восемь лет заключения и по двенадцать тысяч выплаты. Когда их уводили, Аким крикнул:

— Погубили вы нас, батя!

Еще Артимон помнит, что он ужаснулся тогда и сказал себе: «Я не так хотел, не совсем так, достаточно было и штрафа». Может, они бы вернулись к нему работать. И он бы снова их взял, но денег уж им не дал бы. Они должны были возместить убытки… И что-то говорило его сердцу, что восемь лет пройдут быстро, что могли бы им дать и побольше, если уж дали…

Мать Акима умерла в том же году. Артимон похороны взял на себя: пусть все село видит, какой честный и справедливый он человек.

— Все-таки родственница, — говорил он. — Нужно похоронить. После стольких бед…

И повсюду говорил, что не верит, будто Аким мог поджечь… Сыпал направо и налево словами о чести и справедливости. Иные качали головой:

— Так оно, видать, и было, как вы говорите. Что тут скажешь?

— Ладно, вернутся, — кивали другие. — Что тут скажешь?

— Засудили их… Воля божья… Кто не грешен? За кого можно поручиться? Хотя я тоже не верю, что он мог…

Люди слушали, пожимали плечами. Дескать, знать-то мы знаем кое-что, да ничего не поделаешь.

Он знал, что село осуждает его. Между собой люди говорят все, что думают о его проделке. Но это его не беспокоило. Пусть болтают, с них станется — ведь сельские вожжи в руках примаря. Что они могут сделать? Поговорят-поговорят да и позабудут, как все на свете забывается. Потом взяли на военную службу Гицу, младшего брата Акима, и он совсем успокоился — в селе не осталось никого из этой семьи.

Но иногда он вспоминал Акима. То мерещилось ему, что Аким ходит у ворот, то вдруг говорил за работой сыну своему, Мону:

— Берись за тот конец, Аким, — и хлопал себя по лбу.

А однажды жена сказала ему, пододвинув стул:

— Садись на Акимов стул…

Но всерьез он не мог подумать, что Аким вернется когда-нибудь… живой.

Вернулся.

Не пропал, не умер. Артимон содрогнулся. «Я желал ему смерти. Знал бы Аким, что я желал ему смерти… Я желал ему смерти, чтоб он не мучился в тюрьме, — подправил он мысль, чтоб не слишком уж кололась. — Лучше бы он сгинул где-нибудь…»

В последние годы в селе все чаще вспоминали об этой истории. Трудно стало встречать людей. Его ненавидели, особенно за ребят.

И в сорок четвертом осенью он узнал, что их освободили. Пока еще ни Аким, ни Янош не возвращались. Но их ждали, знали… И вот вечером сосед…

В усталом мозгу шевельнулся страх: быть новому суду, быть процессу, на котором обвиняемым будет он, Артимон… Напрасно он прятал это в душе столько лет, словно доску под водой, которая всплывает, едва выпустишь ее из рук…

Годы многое хоронят, не только людей. Но годы не похоронили ни Акима, ни того события.

Все разлетелось вдруг, словно сухие листья от порыва ветра, и не было сил собирать все снова. По временам он чувствует, что какая-то сила сдавливает его будто горячим ободом, словно в том давнем сне, когда он хотел крикнуть и не мог. «Живу точно в другом мире. Так-то».

Аким не сгинул. О нем говорят в селе громко, без опаски. Ничего не забыли. Аким не последняя капля…

А вдруг бумаги в суде не сгорели? Артимон вздрагивает, ему кажется, что Аким стоит перед ним и вокруг все село, а он, Артимон, на самом краю, в своем старом доме, и тщетно ищет он тот камешек, который помог бы ему перейти на другой берег сегодня, когда за все нужно расплачиваться.

— Не смог я одолеть его. И все-таки нужно что-то сделать, что-то сделать. — Скрючив пальцы, он повторяет: — Что-то сделать. Но что? До того, как…

— Ты что-то сказал, отец?

— Ничего, сынок.

Ему было легче, когда с ним разговаривали, когда он знал, что еще кто-то не спит.

— Ты не спишь, отец?

— Да, то есть нет. Сон пропал.

Светало. Сын повернулся к Артимону:

— Отец, знаешь, Аким вернулся?

Артимон не ответил.