Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт
— Уж не влюбилась ли ты ещё и в него?
— В него-то нет (с Мальвиной шутки плохи), а вот в его руки — пожалуй, слегка.
— Сильные, натруженные?
— Да, но в то же время чуть-чуть ленивые, как будто тяжёлые от нежности, которая в них сосредоточена. Только у него и у Вилли я видела такой жест: входя в комнату или выходя из неё, они иногда прихватывают наличник двери ладонью, то есть как бы гладят дверной косяк. Такое вот бессмысленно ласковое движение. Мне оно кажется трогательным. У Вилли руки меньше и легче отцовских, но от них исходит та же теплота. Да и весь он тёплый. А я, надо сказать, падка на таких людей. Может быть, это неправильно.
— Почему? Считаешь, надо отдавать предпочтение холодным?
— Считаю, что несправедливо недооценивать того, кто относится к окружающим с уважением и способен преданно любить. Такой человек вполне может не иметь той природной теплоты, о которой я говорю. С другой стороны, тёплый Вилли, скорее всего, не думает больше и не чувствует глубже других. Но с такими мужчинами, мне кажется, бывает относительно легко. Допустим, вы немного повздорили. Он подходит сзади, обнимает и целует тебя. Ты думаешь, он что-то понял и просит прощения, а на самом деле ему просто хочется тебя поцеловать. Но вам обоим хорошо. Его искренняя ласковость, которой он охотно делится и с тобой, и с матерью, и с отцом, и с другом, и даже с дверным косяком, — она помогает тебе прощать его ошибки. А ошибаются все, в том числе и люди, так сказать, аналитического типа. Человек устроен слишком сложно и нелогично, чтобы его легко было сделать счастливым.
— Ты, когда выпьешь, превращаешься в философа. И в поэтессу. Может, тебе вести в «Современной даме» колонку, посвященную мужским рукам?
— Издеваешься?
— Самую малость. Если серьёзно, то ты всё верно говоришь. А ещё я считаю, что твоё восприятие людей хотя наверняка и не ново, но очень соответствует духу нашего времени. Ведь чему, например, учил в Баухаусе Кандинский? Видеть, когда пишешь натюрморт, не яблоко и не грушу, а цвет и форму. Вот и ты, глядя на человека, видишь не плотника или его нерадивого ученика. Ты следишь за взглядом, улавливаешь тепло или холод. Смотришь как бы сквозь социальные ярлыки.
— Социальные ярлыки игнорируют многие. Ну или пытаются. Но кто-то при этом стремится проникнуть человеку в черепную коробку, а я созерцаю руки и изгибы шей. Если бы мы жили в Средневековье и могли только гадать, как устроено наше тело, я бы предположила, что именно там проходят особые артерии человеческого тепла.
— Если бы мы жили в Средневековье, тебя бы давно сожгли.
— Жить так, чтобы в Средневековье тебя не сожгли, сейчас глупо. С этим согласны почти все.
Герр Леман победил инфлюэнцу раньше, чем хотелось бы его ученикам. В первый же день после выздоровления педагога Мартин вернулся из школы выпоротый. Будь фрау Кернер дома — принялась бы расспрашивать за что, да, глядишь, ещё бы и отругала. Но она ушла к приятельнице пить кофе. Пользуясь отсутствием «мюттхен», Мартин решил выплакаться всласть: за этот раз, за прошлый и за следующий. Про запас. Из берлинской комнаты доносились всхлипывания страдальца и ласково виляющий голос его старшего брата.
— Ах ты, бедняга… Ну не надо, не надо, а то целое Северное море наплачешь… Дай-ка я погляжу… Не так уж в общем-то и страшно… Помазать? Чем? А она у меня только что закончилась… Ладно, спрошу у Эрни.
Стук в дверь.
— Эрни? У тебя нет «Нивеи»? Я бы одолжил немножко для Мартина.
— Кажется где-то была… А что — она помогает от синяков?
— Да не то чтобы… Но его как-то утешает. Он бы, наверное, даже ел её, если бы ему разрешили.
— Проходи, сейчас поищу. А как же его угораздило? Он вроде тихий мальчик.
— Чтобы получить от Лемана, громким быть не обязательно. Это та ещё скотина.
— Ты тоже у него учился?
— Ага. Я ему, видно, чем-то особенно не угодил. Перед тем как меня бить, он трость в воде вымачивал. Влетало мне и по рукам, и по штанам. По икрам тоже, если я стоял у доски и слишком туго думал. Если один «жёлтый дядюшка» ломался, то на перемене Леман шёл к сторожу за новым, а до конца урока раздавал пощёчины. И ставил нас голыми коленками на ребро полена. А ещё я стригся совсем коротко, чтобы он не хватал меня за волосы и не заставлял крутиться вокруг своей оси.
— Да уж, богатая палитра методических приёмов… Прости, я понимаю, что тебе было не до смеха. Родители не жаловались директору?
— Жаловались, и не только мои. Без толку. Против Лемана было одно средство: подложить в штаны тоненькую подушечку. Правда, если он кого-нибудь ловил на этом, то отсчитывал вдвое больше. Поэтому я уж говорю Мартину: «Не надо, а то хуже будет».
— Бедный ребёнок… Нашла! Держи.
Эрни протянула Вилли круглую синюю жестянку.
— Спасибо. Я ложечкой немного зачерпну — на Мартина вполне хватит.
— Передай ему ещё вот это.
Эрни достала из коробки с котятами на крышке две продолговатые шоколадочки, закруглённые с обоих концов.
— А, «кошачьи язычки»? Он их любит, спасибо.
Вилли исчез. Вскоре из берлинской комнаты послышалось:
— Ну вот, теперь точно до свадьбы заживёт.
— Почему так всегда говорят? И даже если не заживёт… На свадьбе это место никто не увидит.
— На свадьбе-то нет, а вот после…
— Ты про то, о чём вы с папой рассказывали мне, когда я однажды утром…
— Про то самое, только тихо, дурачок, дама за стенкой. А здóрово ты тогда струхнул, да?
Всхлипывания Мартина постепенно стихли. Послышался двухголосый смех. Вилли, разговаривавший приятным мягким баритончиком, смеялся высоко. Эрни нравилось его негромкое самозабвенное «йи-йи-йи-и…», нравился и тот лёгкий полувозглас-полувдох, который он издавал при неосторожном движении. Эрни вообще любила пластичные мужские голоса, способные вспархивать, а не быть постоянно придавленными к земле. Её самый первый друг тоже по-детски хихикал, когда они возились на мостках, сталкивая друг друга в речку. Может, теперь его смех уже «осел»? А Фриц и Вернер смеялись почти беззвучно…
— Раз уж ты у нас без пяти минут