Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

Эрни догадалась, что Вилли полез за книжкой «Грубые шванки», которую она у него видела. В магазине подобные издания пользовались бешеной популярностью среди юных покупателей. По тому, как они краснели и переминались, подходя к полке «Фольклор», было сразу понятно, какое именно народное творчество их интересует. Продавать такие книги подросткам вообще-то не полагалось, но Вернер смотрел на это сквозь пальцы.

— Ну, слушай, — начал Вилли. — «Три весёлые монашки странствовали по свету. Подходят они однажды к узкому мосту через бурную реку, а ступить на него не могут, потому что…»

Вскоре бедняге Мартину довелось пережить ещё одно потрясение. Как-то днём, когда Эрни не было дома, он проходил мимо её комнаты и заметил, что дверь приоткрыта. Воровато огляделся и тихо вошёл. Первым делом в глаза бросилось красивое платье, разложенное на кровати. Мартин бережно приподнял его. Под ним оказалось ещё одно… тоже как бы платье, только маленькое, белое, с кружевами по краю и на совсем тоненьких лямочках. Материя очень гладкая, даже немножко скользкая. Мартин понюхал, но пахло, к сожалению, только мылом.

Аккуратно вернув всё на место, он подошёл к столу, на котором лежала открытая тетрадка с рисунками. Портрет, ещё портрет. (Мартин видел этих господ, они довольно часто приходили к Эрни в гости. Всегда по одному. Чтобы оба сразу — никогда. Странно. Разве им троим не было бы веселее, если бы Эрни их познакомила?) Ну а тут что? Мартин стал листать тетрадку без особого интереса, и вдруг его бросило в жар. Танцующие женщины. Голые. Прямо совсем без ничего. Одиннадцатилетнее сердце сильно забилось от непривычного волнения — ещё не слишком настойчивого, но уже вполне ощутимого…

Со двора раздался знакомый посвист. Встрепенувшись, Мартин захлопнул тетрадь, подрагивающими руками отложил её в сторону и, чтобы посмотреть, кто из ребят его зовёт, лёг животом на стол, стоящий прямо у окна. Сквозь рубашку он почувствовал что-то мокрое и помертвел…

Вечером фрау Кернер встречает жилицу на пороге и сразу же грозно призывает младшего сына. Мартин показывается из берлинской комнаты и плетётся по коридору. Коротко стриженная, слегка лопоухая голова опущена так низко, что подбородок почти касается ключиц.

— Фройляйн Эрни, этот негодяй хочет вам кое-что сказать, — объявляет Мальвина и, подмигнув квартирантке, дотрагивается пальцами до уголков губ. Дескать, только не смейтесь. Потом поворачивается к мальчику. — Ты морду-то подними! Стыдиться раньше надо было!

Эрни с трудом удаётся исполнить немую просьбу хозяйки. На бледной мордочке младшего Кернера отчётливо выделяется большое синее пятно. Картина, достойная кисти экспрессиониста. Изобразив приступ кашля, чтобы был повод прикрыть рот рукой, Эрни старается произнести как можно серьёзней:

— Я тебя слушаю, Мартин.

— Простите меня, пожалуйста, фройляйн Эрни.

— Чего мямлишь? Громче давай! — требует Мальвина.

Он повторяет громче.

— За что я должна тебя простить, Мартин?

— Я был в вашей комнате, пока вас там не было.

— Ясно. А зачем?

— Не знаю. Просто так. Простите.

— Ну допустим. Только это, насколько я понимаю, не всё?

Фрау Кернер тычет мальчика в спину.

— Язык проглотил? Говори дальше!

— Я испортил ваш стол. Пролил на него чернила.

— Так… Не самая неприятная новость, но дело житейское. Бывает. И всё-таки я никак не пойму, почему у тебя синее лицо.

— Я… Чернила, когда пролились… Они легли на стол такой горкой. Я испугался и решил их выпить.

Эрни фыркает. Мальвина, тоже едва сдерживая усмешку, берёт Мартина за ухо.

— Ну? Что ещё надо сказать?

— Я больше никогда-никогда не буду входить в вашу комнату без спросу. И трогать ваши вещи. Ничьи вещи трогать не буду.

— Договорились, — смеётся Эрни.

Фрау Кернер в последний раз прикрикивает на сына:

— Брысь!

Мартин мгновенно исчезает, а женщины идут осматривать место преступления.

— Вот, фройляйн Эрни, глядите. Вещи ваши, слава те, йосподи, не пострадали, а стол Юстав с Вилли завтра же снесут в мастерскую. Сошлифуют пятно, отполируют крышку, и будет всё как новенькое. Вы уж простите нас, моего поросёнка и меня, за то, что недоглядела. И даже не всыпала ему, хотя следовало бы. Но вы поставьте себя на моё место. Прихожу я, значит, домой с покупками. Вижу, дверь ваша открыта, а мой разбойник припал к столу и чем-то хлюпает. Я ему: «Ты чего там делаешь, материно несчастье?» Он поворачивается, и тут я прямо сетку выронила. (Хорошо ещё, яиц там не было.) Сам он стоит белый, как простыня, а физиономия синяя, да ещё глазёнки со страху разъехались. Я так хохотала, что чуть, простите, не обмочилась. Ну как после этого было его наказывать? Только промыла ему сначала желудок, потом мозги.

Следующим утром, столкнувшись с Мартином при выходе из уборной, Эрни тихо спросила:

— Там на столе тетрадка лежала. С моими рисунками. Ты её не смотрел?

Мальчик помотал головой. Лицо с побледневшим (благодаря материнским усилиям) синим пятном залилось красной краской.

Эрни сидела на кровати Ютты и, пока та дописывала статью для «Берлинер рундшау», листала сборник стихов Кестнера.

— Ну как тебе? — спросила Ютта, перестав стучать на своей портативной «Эрике».

— Да в общем-то нравится. Многое остроумно. Но местами, по-моему, сентиментально. И банально. Взять хотя бы вот это. «Хор фройляйн» — стихотворение о современных молодых женщинах. Они, мол, довольны тем, что сами зарабатывают себе на хлеб и могут вести половую жизнь вне брака. Но стоит им бросить взгляд на первого попавшегося ребёнка, и их сердца сжимаются от тоски:

— Ну и что?

— Не знаю… Меня это как-то задело. Я вот тоже бездетная женщина. Значит, должна исходить завистью, когда вижу чужое потомство? Я вообще не понимаю, как можно просто хотеть ребёнка. По-моему, «просто» можно хотеть иметь машину, или пылесос, ну или в крайнем случае собаку, потому что все они более или менее взаимозаменяемы. Но ребёнок — это же человек, а люди какими только не бывают. Нельзя же хотеть «просто» мужчину… Вернее, можно, конечно, но это чистый инстинкт!

— По-твоему, поддаваться инстинктам противозаконно?

— Если ты, поддавшись инстинкту, удовлетворила физическую потребность (свою и другого человека, к обоюдному удовольствию), а потом побежала дальше,