Жакаранда - Гаэль Фай
2010
16
Я положил хризантемы на могилу дедушки и бабушки. Они покоились теперь рядом – бабушка умерла в начале года. Время не успело ничего занести – ни белый мрамор, ни мою грусть. Через несколько недель после смерти Балюбули со мной связался её нотариус, сообщив, что она оставила завещание на моё имя и я унаследовал круглую сумму. Мне в этом виделся знак. С годами я стал воплощать всё, что меня раздражало в отце: дрожащий за своё будущее офисный работник, вечно ждущий отпуска и зарплаты в конце месяца. Мне казалось, я застрял в подростковом возрасте, мусолю своё расставание с Надеж и всё больше тону в рутине. Жизнь стала чередой бесцветных будней. Пора было всё менять: уволиться с должности корпоративного юриста, на которой я чах, съехать из квартиры-студии, которую снимал все эти годы, оставить Париж, отправиться в тур по Европе, о чём я всегда мечтал, выучиться играть на гитаре, а то и, чем чёрт не шутит, начать писать…
Но сперва я должен был вернуться в Кигали. И, как бы это ни было странно для двадцативосьмилетнего парня, сначала надо было убедить родителей. Отец настаивал, чтобы я вложил наследство в недвижимость, постоянно слал свои экспертные прогнозы, говорил про льготные ставки, нотариусов, выгодные предложения. А мать попыталась было отговорить меня возвращаться, но потом передумала. К тому же, учитывая звонок Стеллы, сомнений у меня не оставалось: я должен был лететь.
Стелла сообщила, что старая Розалия умерла. Ей хотелось, чтобы я был рядом, и я тоже хотел быть с ней. Я взял билет на первый же рейс в Руанду, но где-то в Исландии вулкан с непроизносимым названием вздумал извергаться, и на Европу обрушилось облако пепла, на несколько дней парализовав всё авиасообщение.
Это дало мне время заехать к матери, чтобы она передала со мной письма. Но, уже под железнодорожным мостом на улице Шантье, я очутился посреди жуткого хаоса – там скопилась пробка из-за аварии. Мотоциклист лежал на земле, машина с наклейкой начинающего водителя впечаталась капотом в его мотоцикл. Проходя мимо, я заметил кровь на асфальте и остановился, смешавшись с толпой зевак, наблюдавшей за действиями спасателей. Однако я быстро почувствовал, насколько моё любопытство непристойно, и, устыдившись, скорее зашагал дальше, вспоминая Руанду и мою последнюю поездку туда в 2005 году. То, чему я был свидетелем. Как под палящим солнцем вскрывали яму с телами жертв, как пахло разложением и с каким извращённым любопытством заглядывали туда деревенские жители, голодные до зрелища, которого так ждали их глаза, – вида смерти.
Пять лет минуло с того дня и с той ночи в Ньямирамбо, когда Клод поделился с нами замыслом убить Кота. Пять лет я не возвращался в Руанду, потому что тогда испугался. Меня окунуло в мир немыслимой боли и запредельной жестокости, от которой земля уходила из-под ног. Я вырос в мирной стране, оберегаемый со всех сторон, не зная о жестокости мира ничего, кроме того, что показывали по телевизору. Из страха, как бы всё это не поглотило меня с головой, я уже пять лет избегал любых напоминаний о Руанде. Материнские предостережения вдруг показались мне справедливыми. Вдобавок я провалил защиту диплома о народном правосудии. Комиссия не впечатлилась моим выступлением, сказав, что работа больше напоминает рассказ, чем диплом по праву, и в ней недостаёт теоретической и юридической базы. Один из её членов спросил, нет ли у меня руандийских корней, а потом сказал, что это чувствуется, что для работы над такой темой мне, вероятно, не хватило дистанции и я дал “эмоциональной вовлечённости” взять над собой верх.
Мама немного неловко поцеловала меня в щёку. И пригласила сесть в гостиной, обставленной так, словно это был экспонат на выставке. Мы уже давно виделись не чаще пары раз в год, и всегда в Версале.
– Уже съехал с квартиры?
– Да, странное чувство на самом деле. Правду сказать, даже немного грустно.
– В любом случае лучше ни к чему не привязываться. Всё-таки летишь завтра?
– Да. В полдень обедаю с папой, а вечером самолёт в Кигали.
– А где ночевать сегодня будешь?
– У одного давнего знакомого, мой бывший однокурсник, живёт в двадцатом округе.
– Знаешь что, лучше положи письма сразу, пока мы оба не забыли, – сказала она, беря их с журнального столика. – Значит, вот это для Евсевии, а это…
– Бабуле. Там подписано.
– Только осторожно – в конверте, что для Евсевии, деньги.
– А что в Бабулином конверте?
– Письмо и кое-какие документы.
Мама прошла к мини-кухне, чтобы сделать кофе. Она что-то произнесла, но из-за шипения кофеварки я не расслышал. Я подошёл к ней и попросил повторить.
– Можешь остаться ночевать, диван в гостиной удобный, – проговорила она быстро, не глядя на меня.
По спине побежали мурашки. Последние годы мы виделись так редко и общались так поверхностно, избегая опасных тем, что её простое предложение растрогало меня, точно признание в любви.
– С удовольствием, мама.
В китайском ресторане можно было самим накладывать себе что захочешь. Мне предстоял целый вечер наедине с матерью. Такая редкость, что я даже не мог вспомнить, когда это случалось в последний раз. Мы были единственными посетителями на всё заведение. Мама попросила вилку, потому что не умела есть палочками. Внешне она не менялась. Только кожа на шее стала не такой гладкой. С её моложавым видом она вполне могла сойти за мою старшую сестру.
Зал ресторана, залитый красным неоновым светом, был оформлен вполне китчево: искусственные растения, светящийся в полумраке аквариум, и в каждом углу пластмассовые кошки будто приветствовали нас, помахивая лапой. Из музыкального центра звучали рождественские песни на китайском, хотя был апрель.
– Официанты тебя как будто знают. Часто здесь бываешь?
– Да, так удобно. К моему магазину близко, не нужно ждать, и недорого. К тому же сюда мало кто ходит, мне это в самый раз. Можно не беспокоиться, что встречусь с клиентами.
Я представил, как мать в одиночестве ест в пустом ресторане пекинский суп,