Музыка в пустом доме - Яна Александровна Верзун
Из кухни вышла бабушка, прикрывая рот платком. Синие тени размазались по векам, смешались с тушью. Волосы выбились из пучка. В руке она держала флакончик валерьянки.
– Это все из-за тебя! – произнесла она, поднося бутылек к покрасневшему носу. – Если бы не ты, ничего бы не было.
– Ты о чем? – спросила Аня, ощущая холод.
Все окна в квартире открыты. С улицы доносились крики и смех. Прогулки по Северной Венеции. Скидки! Бабушка сняла с шеи черный шелковый платок и набросила на зеркало, висевшее на стене. Скомканный придверный коврик помешал Ане захлопнуть дверь, чтобы не слышать причитаний соседки. Она достала из сумки новые духи и сделала три пшика на себя. Запах окурков был слишком резким.
– Да что происходит? – снова спросила Аня, ощущая тошноту.
Голова кружилась, как снежинки за окном. Почему в мае пошел снег? Спазм в животе, такой резкий, тупой. Еще минута – и она упадет без сознания, но этой минуты хватило, чтобы услышать, что папу полчаса назад увезли. Увезли куда? Куда его увезли? Что значит – задохнулся? Какой газ? Соседка нашла? Почему она в папиной куртке? Не на скорой? А на чем тогда? Ты, наверное, шутишь, ты меня разыгрываешь, ты с ума, что ли, сошла, бабушка? Убери эту тряпку с зеркала, убери!
В ушах – треск костра, мяуканье кошек, шептание струн. Гитара. На кровати лежит гитара. Смятый плед, грязные следы на полу. Тапки. Папины тапки валяются в углу.
Бабушка выходит из квартиры, оставив дверь распахнутой. Она снова прикрывает рот рукой, плачет, но беззвучно. Аня снимает с зеркала черный платок и видит свои глаза. Один глаз не моргает. Правый или левый?
На экране телефона высвечивается: «Мама». «Привет! Я Лунтик, я родился». Аня подносит трубку к уху, когда в дверях появляется Рома. Забыл застегнуть ширинку. Спрашивает, чем тут так воняет. Мама спрашивает, дома ли она. Бармен сказал, что Виктор вчера отменил выступление, сообщает Рома. Аня, папа умер. Ты меня слышишь, Аня? Алло! Последнее, что слышит Аня,– Виктор вчера. Она падает на пол.
Конец первой части
Часть 2
Но единственный способ что-то найти – это оставаться там, где ты есть, в назначенном месте. Вопрос только в том, сколько ты продержишься.
Глава 7
июнь – июль, 2007 год
Мужчина в черных очках держал бабушку под руку, когда опускали гроб. Жара была такая, что слипались глаза. Мама много плакала, как и всю неделю, что оставалась у меня. Бабушка уверена, что я убила папу. Пока я была в больнице с отравлением, его друзья принесли фотографии, какие-то вещи. Расставили гитары по стойкам; коллекцию пластинок, дисков, кассет, шляп – всё разложили по полкам. А потом пришла бабушка и закрыла папину комнату на замок. Я не видела, что там, в этой комнате, видела только серое пальто – оно осталось висеть в прихожей.
Я не подходила к гробу.
Мне тяжело писать.
Начинаю писать и стираю. Слова перестали работать – наоборот. Постоянно плачу. Поток слез никогда не закончится. Я не знаю, как рассказать об этом мае, не понимаю, как перестать прокручивать в голове кадры случившегося. Пленка в голове то цветная, то черно-белая. Утром мне холодно, вечером жарко.
Папа умер, а мне нужно сдавать сессию.
Папа оставил газ включенным и лег на диван. Письмо, которое он мне написал, забрала мама. Сказала, лучше мне сейчас его не читать. Вы когда-нибудь видели рамки с фотографиями, прибитые к столу? К кому я обращаюсь? Кто эти – вы? Стены?
Папа вставил в рамку мою фотографию и гвоздями прибил к столу. Но перед этим включил газ. Если бы мы с Ромой не пошли в KFC, я бы застала его труп. На фотографии мне полтора года. Мы сидим на фоне ковра, и я пухлыми пальцами тянусь к его усам. На нем черная олимпийка «Адидас».
Мама и бабушка прилетели следующим утром. Тогда же мне поставили капельницу, выдали четыре желтые капсулы, взяли кровь из пальца. Пока соседки по палате обсуждали геморрой, я собрала вещи и ушла. Мне было уже лучше, и мама ждала меня в машине у ворот Боткинской. Мы поехали в папину квартиру. Там бабушка варила борщ с фасолью, но я поела только на следующий день, уже на поминках. И выпила водки.
Бабушка привезла мне подарки, потому что непонятно, когда теперь увидимся. Варенье, кедровые орехи, кашемировый свитер, помаду. Привезла мои записные книжки – буду перечитывать. Наверняка уже нашла склад с окурками и прочим, но промолчала. Две бабушки спорили, отравила ли я папу, чтобы присвоить квартиру. У меня сильно болел живот и не было сил с ними ругаться. «Нам ваша квартира нахуй не нужна», – сказала первая бабушка. И добавила, что она, хоть и выросла в деревне, сама сделала карьеру и получила от завода дом, в котором живет. Поставила на место вторую бабушку.
Валера остался дома с ребенком, но передал мне деньги. Мама звонила ему каждый вечер, и он спрашивал, видела ли она в Питере кого-то из звезд. На Дворцовой был концерт, и мама пошла туда, потом восхищалась Корнелюком – «там для меня горит очаг». На деньги Валеры я могла бы съехать с этой квартиры, где сейчас странно тихо и душно, могла бы снять жилье рядом с универом. Но я не хочу переезжать. Я хочу быть там, где должна быть. Откуда не должна была уходить.
Мама осталась, чтобы побыть со мной. Бабушка улетела сразу после поминок: работа, дачный сезон. Сессию я сдала с одной четверкой – не понимаю, как так получилось. Когда и мама улетела, я боялась засыпать одна, но видеть Дениса не хотела. Не буду ничего о нем писать – не хочу.
По очереди у меня ночевали одногруппники. Все приходили с вином, конфетами. Последним приходил Десятов со своим Бодрийяром. Но и с вином тоже. Он очень много рассказывал про девяностые и про папу, пока пил водку, оставшуюся с поминок.
Папины друзья все еще заходят, спрашивают: может, нужно что-то? А что мне нужно? Чтобы эта ужасная тоска хоть на минуту оставила меня. Чтобы глаза перестали слезиться по поводу и без. Чтобы музыка из папиной комнаты, которую я