Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
«А, ну и черт с ним со всем», — весело подумал Вербицкий и, наспех одевшись, отправился в ближайший магазин.
Он пил до тех пор, пока водка не растворила его тоску, зависть к Ельцову, тень Ады и еще одно страшное воспоминание, преследовавшее его многие годы…
…В тот день Лиза действительно задержалась. Она попусту старалась дозвониться Вербицкому — трубку никто не брал. Разволновавшись, Лиза приближалась к дому уже буквально бегом. Слабенький дождичек разошелся вовсю, зонт она забыла на работе, троллейбус где-то застрял. «Он, наверно, уснул или отключил телефон», — успокаивала себя Лиза, но с каждой следующей минутой ей становилось все тревожнее. Добравшись наконец до дома, она не стала звонить в дверь — вдруг он отдыхает, — а нашарила ключ, которым все никак не могла попасть в замок.
В накуренной квартире везде, где можно, горел свет, но Вербицкий почему-то не вышел к ней навстречу.
— Ленечка, я пришла. Прости, что задержалась и не предупредила. Я тебе сейчас все расскажу, — торопливо заговорила Лиза. — Я сегодня совершенно случайно повстречала в метро старинного школьного друга, представляешь?
Однако никто не спешил ей ответить — в квартире стояла давящая тишина. Лиза сняла насквозь отсыревшие туфли и кинулась в комнату, где застала Вербицкого сидящим за столом. Перед художником лежала стопка обыкновенной бумаги и простой карандаш, а вокруг него — на столе, на полу и даже на подоконнике — валялись разбросанные обрывки бумаги и скомканные листы. Вербицкий повернул лицо в сторону Лизы, и она поразилась тому, насколько враждебно он поглядел на нее. Когда он заговорил, Лиза почувствовала острый запах водки. Язык Вербицкого заплетался.
— Ну, давай воспитывай, психиатр чертов, или заголоси, как у вас, баб, положено. Стыди, укоряй, попрекай!
Заговорив, Вербицкий медленно поднялся и, покачиваясь, направился в сторону Лизы. Неуклюже зацепившись за угол стола, он пришел в ярость и отшвырнул в сторону стоящий рядом стул, который рухнул на ковер, взметнув в воздух клочья бумаги.
— Ленечка, успокойся, не надо, — тихо заговорила Лиза. Она старалась не плакать, однако непослушные слезы все текли и текли. — Я все понимаю, милый, и ничего такого тебе не скажу. Ты очень устал, постарайся лечь и уснуть, а назавтра все будет хорошо.
— Ничего хорошего никогда уже не будет, — бросил Вербицкий Лизе прямо в лицо, — я тебя предупреждал, так что возвращайся к мужу, а меня оставь в покое. Твои жертвы здесь никому не нужны. Я буду жить, как привык, — шляться, пить, а теперь еще и лежать по психушкам. Тебе, жене богатенького мужа, не понять моих проблем, поэтому сегодня же, сейчас я уйду из твоего дома. Ни одной минуты больше не останусь в этой клетке.
— Умоляю тебя, не надо. — Лиза пыталась вставить хоть одно слово в его пьяную тираду. Она уже рыдала навзрыд.
— Думала, что заполучила ручную зверушку, которая будет развлекать тебя по вечерам и плясать под твою дудку? Не выйдет!
Вербицкий цепко схватил Лизу за запястья.
— Что ты вообще обо мне знаешь? — Он уже не кричал, а шипел, неотрывно глядя в Лизины заплаканные глаза.
— Я не хочу ничего знать, я просто люблю тебя, Леня.
— Я — гений, поняла ты, овца? И если хочешь жить с гением, терпи его таким, какой он есть, и не пытайся перевоспитывать!
И он отшвырнул Лизу, которая, не удержав равновесия, опрокинулась назад, больно ударившись о дверной косяк. Тотчас из раны, образовавшейся на разбитом виске, заструилась кровь, а перед Лизиными глазами закачался пол.
Из дневника
Я никогда не был косноязычным, но почему-то изложение мыслей на бумаге дается мне с большим трудом. Однако раз уж я взялся, как говорится, за перо, то нужно писать. Я привык доводить начатое дело до конца. Мама сумела привить мне и это качество.
Пусть же те памятные вещицы, что хранятся в фанерном чемоданчике, станут моими помощниками…
Когда эта история только началась, я не знал, как буду жить дальше: через день, через неделю или через год. Не знал и даже не хотел задумываться. Это было для меня не важно и не нужно, впрочем, как и все остальное, не связанное с Нею. А если честно, то больше всего на свете я вообще не хотел больше жить. Самым лучшим выходом виделось исчезновение, но не так, чтобы с милицейскими поисками, судебным моргом и заплаканной мамой, а так, будто бы меня не было и в помине. Как прекрасно было бы, например, раствориться в воздухе, чтобы никто не заметил, а у мамы имелся бы другой, более полноценный сын, спортсмен и будущий студент МГУ. Многим знакомо такое состояние, тем, кто доведен уже до отчаяния, но пока не до самоубийства. Но так почему-то не случается, и в сумерках я отправлялся в свой мучительный ежевечерний караул, где между аптекой и рестораном мог на перекрестке видеть Ее. Ту, кроме которой в жизни моей более ничего в тот период не существовало. Мама никогда не спрашивала, куда я ухожу, но на лице ее было написано столь беспросветное разочарование, что казалось, будто она знает обо всем, но уже не надеется, что прежняя наша жизнь вернется на круги своя…
Сколько я помнил себя, мы всегда были вдвоем, и было так уютно и спокойно, что мысль о ком-то третьем, постороннем, пришлом, казалась дикой и чуть ли не кощунственной. Даже повзрослев, я любил, когда мама читала вслух и можно было вместе грустить или смеяться. А еще у нас были маленькие секреты. В холодную ночь я мог забраться к маме под одеяло, чтобы тепло ее тела согрело меня, а она дышала прерывисто, почему-то смеялась и просила не говорить об этих наших совместных ночах никому-никому. Наполняя мне ванну, она умела взбивать целые сугробы пены, чтобы потом играть ею, будто в снежки, и украшать пышными хлопьями мою спину и голую грудь. А еще только она говорила всегда о моей красоте, тогда как никакой красоты не было и в помине.
У мамы были очень сильные очки, сколько-то там невероятно много диоптрий, и потому глаза ее всегда терялись за многослойными пузырями линз, и смех получался совсем необычный. Такой бывает у младенцев, которые по незрелости своей видят мир