Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
А весенний дождь размывал его следы, которые и без того невозможно было разглядеть сквозь мутные стекла третьего этажа.
Васенька, исполняющий шпионскую миссию, вел с Елизаветой Дмитриевной долгие разговоры.
— Что, Лизавета Дмитриевна, с вами творится? Вы ведь после своей болезни словно сама не своя, все уж только и говорят о вас, — подхихикивал он. — И дело даже не в том, что домой вы теперь летите, очертя голову, и шашни между больными поощряете. У вас, говоря нашим языком, психостатус изменился — вот что.
Слушая его белиберду, Лиза только улыбалась и нетерпеливо поглядывала на часы — рабочий день уже закончился, и надо спешить к нему. Да и потом, говорить о собственных переменах она могла лишь с Иваном, но и то не стремилась, потому что с детства приучена к тому, что выворачивать свою душу перед посторонними неприлично. Васенька же все вился и вился вокруг нее блеклым вьюном. Взгляд его казался быстрым, а сладкая улыбка — гаденькой.
— Вы в какую сторону спешите, Лизавета Дмитриевна? — вкрадчиво спрашивал он.
— Тут, Васенька, одна сторона — по парку до электрички и в Москву, — нетерпеливо отвечала Лиза, подозревая, что вслед за вопросом последует предложение ехать вместе. «Боже мой! Как же он мне надоел. Такой противный», — думала она. Глядя на Васеньку, ей казалось, что внутри у него вместо нормального человеческого скелета — скользкие рыбьи хрящи.
— Тогда никуда от меня не денетесь, пойдем вместе, — похохатывал доктор, — уж не погнушайтесь, составьте компанию одинокому человеку.
Всю дорогу до самой Москвы у Васеньки буквально рот не закрывался. Его вдруг пробило на откровения.
— Вот смотрю я на людей и завидую. Все домой спешат, к женам, к детям. А я ведь, Лизавета Дмитриевна совсем один, — говорил доктор. А Лизу почему-то очень коробил его тон — приторный, елейный какой-то, словно его слова только прелюдия к тому, чтобы начать просить милостыню. Васенька же продолжал: — Прожил всю жизнь с мамой, да такой замечательной, что никакая жена с нею бы и близко не сравнилась. А как любила меня — так и не всякая мать умеет. А потом вот взяла и ушла, хотя и обещала, что всегда будет рядом. — Доктор чуть не всхлипывал, однако на лице его продолжала блуждать водянистая улыбка. — Я ведь, Лизавета Дмитриевна, пью-то не от порочности, а от горя и одиночества.
Лиза внимательно слушала, качала головой, а сама дождаться не могла, когда же, наконец, покажется за окном московский вокзал и можно будет разбежаться в разные стороны.
— Что же, Васенька, ты не женишься? — спросила она больше для порядка.
— Да на ком же мне жениться?! Где мне встретить порядочную аккуратную женщину — честную и трудолюбивую? Все же норовят урвать кусок пожирнее, мужа с зарплатой. Да еще и ребенка своего на мою площадь приволочь. А еще, Лизавета Дмитриевна, кругом же сплошные неряхи, а меня мама к идеальному порядку приучила. Мне нужно, чтобы в доме — ни пылинки, кругом — блеск и чистота. Где я, спрашивается, такую женщину найду? Вот вы, например, согласились бы за меня пойти?
— Нет, Васенька, я другого человека люблю. И потом, я вещи принципиально на место не кладу, а пылесос — мой худший враг. Но ты не отчаивайся, дай, например, объявление в газету, — отвечала Лиза. — Ну, давай подниматься. Приехали.
Вербицкий ожидал ее, лежа на диване, страдая от обилия свободного времени и неспособности придумать себе хоть мало-мальски интересное занятие. День-деньской он проводил, листая монографии по психиатрии и раскладывая пасьянсы. Собственное безделье вызывало в нем отвращение. Когда Лиза возвращалась домой, он уже успевал порядком раздражиться и любое слово воспринимал в штыки.
— Знаешь, Лиза, я больше не могу существовать за твой счет, — говорил он в который раз. — Поеду завтра в контору, которую я бдительнейшим образом сторожил до больницы. Может, они возьмут меня обратно.
— Нет, Ленечка! Забудь! Это что — работа? Ты не должен думать о деньгах, они у нас есть. Во-первых, те — еще папины сбережения, о которых я тебе рассказывала, а потом нам обещали зарплату повысить. Плюс к тому Иван Павлович прислал мне частного пациента. Дядя этого мальчика готов хорошо платить. — Лиза говорила быстро, словно опасалась, что Вербицкий сию же минуту возьмет в руки колотушку и приступит к сторожевой работе, столь вредной для его неокрепшей психики. — Ты должен начать писать. Нет, не сейчас, не сию минуту, а когда-нибудь позже. Когда окончательно поправишься.
Однако при упоминании о живописи у Вербицкого сводило скулы.
Однажды вечером буквально все выводило его из себя. Весь день на улице моросило, выйти за сигаретами он поленился. Теперь же, когда ближайшая палатка уже закрылась, а пачка опустела, нужно было идти по сырому ветру до самого метро. Лиза все не приходила, ужин задерживался, в соседней квартире какая-то бездарь вот уже битый час разучивала на фортепиано нудный этюд, а из кухонного крана капала вода. Монотонный «тюк-тюк» казался Вербицкому китайской пыткой, будто какой-то садист стучал маленьким острым молоточком по его обнаженному мозгу. Когда, уже изнемогая, он принялся метаться по комнате, возненавидев и цвет стен, и рисунок ковра, в дверь позвонили.
— Добрый вечер, — энергично произнес розовощекий и упитанный человек простодушного вида, — я знаю, вы — Леонид.
Вербицкий скривился. «Если он снова по общественным делам, то я его ударю», — подумал художник.
— А я вот хочу угостить вас наливочкой собственного приготовления. Елизавета Дмитриевна дома? — жизнерадостно произнес Анатолий Иванович, доставая из-за спины бутылку с густой жидкостью рубинового цвета.
— Нет, Лиза пока не пришла, но мы можем попробовать ваш чудесный продукт и без нее, — интонации Вербицкого изменились до неузнаваемости. Движения его ускорились, глаза заблестели, на лице появилось гостеприимное выражение. — Проходите, проходите… Где у нас тут рюмочки? А, вот они…
— Вы уж меня извините. Я только на секундочку, исключительно угостить. У нас в красном уголке ЖЭКа собрание. Так что выпьем в другой раз, а супруге поклон, поклон нижайший… — И гость заспешил прочь.
«Слава Богу, что этот идиот ушел, а то бы пришлось мне слушать сейчас про озеленение двора и установку домофонов», — подумалось Вербицкому, но уже без прежнего раздражения. Он налил