Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

Эрни усмехнулась. В вопросах воспитания она смыслила столько же, сколько любой бездетный взрослый, когда-то бывший ребёнком. Ну или чуть-чуть больше, чем любой. Кто-то почти не помнил себя в первые годы, а её воспоминания начинались рано — с ощущения спелёнутости. Хотя думать словами она ещё не могла, в ней каким-то образом сформировалась мысль о том, что это возмутительно — мешать живому существу свободно пользоваться его же собственными руками и ногами. Из благих побуждений совершая традиционный акт родительского насилия, мама ласково улыбалась. Сейчас, вспоминая склонённое над ней и размытое сиянием милое лицо (ещё такое молодое!), Эрни чуть не плакала. Но тогда улыбка лучшей матери на свете казалась младенцу свидетельством то ли непроходимой тупости, то ли беззастенчивого лицемерия. Ярость, разрывавшая спелёнутую Эрни, вызывала нечто вроде наркотической зависимости. Позже, когда её уже перестали пеленать, она нарочно вводила себя в то состояние, утыкаясь лицом в подушку и воображая, будто ей не дают дышать.

— Думаю, ты прав, Вилли. Наивно было бы считать, что доверие к родителям идёт с ребёнком «в комплекте». Ведь все эти сказки про детей, отведённых в лес и там оставленных, они же возникли и продолжают существовать не на пустом месте. По-моему, для современных людей, как и для тех, кто жил много веков назад, самый первый в жизни страх — это не боязнь того, что с родителями приключится беда, а боязнь их предательства. Мне, например, в раннем детстве несколько раз снился такой сон: толстая ведьма (горластая консьержка из соседнего дома) похитила меня, а мама не спешит мне на помощь. Ещё снилось, что мохнатое чудовище — пожиратель детей, которые плохо спят, — пришло к нам домой и родители угодливо суетятся вокруг него: «Не желаете ли вилочку? Салфеточку?» Я всё это к чему говорю: ты правильно делаешь, что не даёшь Джонни поводов для недовольства тобой. Ранние недоразумения между родителями и детьми — это, может, и не так серьёзно, как некоторые считают. Ты любишь ребёнка, а он не дурак, значит, чуть раньше или чуть позже всё обязательно встанет на свои места. Но если ты хочешь, чтобы он уже сейчас всегда радовался тебе, чтобы с охотой принимал всё то, чему ты будешь его учить…

— Отцы, не раздражайте детей ваших, — засмеялся Вилли, процитировав одну из немногих книг, которые прочёл.

— Вот именно. Лютер плохого не посоветует.

Вилли не раздражал Джонни. Между этими двумя детьми царило, насколько можно было судить, полное взаимопонимание. Эрни быстро привыкла к уютным домашним звукам, сменявшим друг друга несколько раз за ночь в одной и той же последовательности. В их неуклонном чередовании ей мнилось нечто обнадёживающее. Негромкое кваканье младенца — короткий вздох диванной пружины — шлёпанье босых ног по полу — ласковый шёпот — удовлетворённое затихающее бульканье. Разбуженная Эрни мягко погружалась обратно в сон под колыбельную:

Текст, проверенный временем, переходил в импровизацию Вилли:

Эрни редко спала в позе эмбриона. Предпочитала согревать внутренности, лёжа на животе. Но Вилли не знал этого, а даже если б и знал… На какие отклонения от истины не решишься ради рифмы!

Проснувшись, Фриц постарался припомнить, снилась ли ему сегодня смерть. Вроде бы нет. Хотя… Какое-то здание с тяжёлыми дубовыми дверями и высокими лепными потолками, зал, битком набитый людьми, крики… И, кажется, взрыв. Но всё это помнилось очень смутно, не вызывало ни малейшего волнения и потому было уже не в счёт.

Фриц поднял с простыни длинный тонкий волосок Эрни. Вообще-то тёмный, на просвет он казался рыжим, почти розовым. Лёгкая рыжинка в волосах, зеленца в глазах, светлые, только вблизи заметные веснушки. Вероятно, кельты добавили родословному древу Эрни пару веточек — когда-то очень давно, ещё до того как осели на своих островках. Фриц аккуратно положил волос рядом со своей головой на подушку.

Он не случайно ждал сна о смерти именно сегодня. Она снилась ему ровно год назад и ровно два. Но отсюда вовсе не следовало, что ещё через сколько-то лет, в этот самый день, она действительно наступит. Эти сны не были предвестием. Они были отголоском. Кругами, расходящимися по воде.

Два года назад по поручению оберкомиссара Фриц отправился в тюрьму Плётцензе, чтобы получить в архиве копии кое-каких документов. Едва приблизившись к низкому зданию с большими железными воротами, такому краснокирпичному и такому прусскому, он почувствовал дурноту — пока ещё смутную, но уже как-то по-особенному мерзкую. По ту сторону стены обманчиво мирно шелестели высокие деревья. Этот зубчатый карниз, эти пояски из кирпичей, выложенных ребром над зарешёченными полукруглыми окнами, выглядели бы наивно, если бы от них не веяло таким зловещим цинизмом.

Начальника тюрьмы в кабинете не оказалось. Фрица попросили подождать в приёмной. Сначала он сел, но удар колокола, донёсшийся со двора, заставил его встать и подойти к окну. Медленно осознав увиденное, он почувствовал тошнотворный липкий холод, растёкшийся по внутренностям. Теперь было ясно, где герр директор. Там, среди господ в чёрных сюртуках и цилиндрах, собравшихся на низком деревянном помосте вокруг скамьи, приставленной к тумбе с выемкой в верхней части. Один из этих мужчин, одетых торжественно и старомодно, — палач. Почтенный ремесленник, которого в толпе можно принять за музыканта, если не приглядываться к форме его футляра, похожего на скрипичный, но на самом деле далеко не скрипичного.

Осуждённого уже ведут. Он в мешковатой белой одежде, руки и ноги закованы в кандалы. При