Записки из дома на песке - Карстен Себастиан Хенн

— Хотите еще раз обсудить вчерашний вечер? Ваше отношение к скорби?

— Мое к ней отношение? Изначально это скорбь относилась ко мне так, как ей заблагорассудится. — Стелла подошла ближе к воде, где ветер дул сильнее. — Наверное, с ней дела обстоят так же, как с любовью. Даже крайне вероятно, ведь скорбь — это, в конце концов, ее полная противоположность. Как влюбленность на первых порах бывает бурной, так и начало скорби совершенно выбивает из колеи, создается ощущение, будто мир слишком мал для этого безудержного чувства. И развиваются любовь и скорбь очень похоже. То и другое все глубже вплетаются в повседневную жизнь, пока ты вовсе не забываешь об их существовании. Но временами все же на них натыкаешься. Это как нажать на нерв, отчего по всему телу пробегает боль. Раз в год я разрешаю себе задеть эту болевую точку, потому что я хочу скорбеть, потому что Густаф этого заслуживает. Но каждый день я бы этого не вынесла. Это просто слишком. Хотя смерть — явление повседневное, воспринимается она как нечто отдельное от жизни. Она — разлом в мире.

— Тогда зачем вы так с собой поступаете? Почему не оставите горе и боль в прошлом?

Стелла решительно покачала головой, заходя глубже в воду.

— Это невозможно, Йонас.

— Но почему? Должно же быть возможно.

— Это было бы все равно что отпустить Густафа.

— Но разве он не хотел бы именно этого? Чтобы его мать не страдала из-за его ухода. Он же любил вас!

— Моя голова это понимает, но сердце слепо. Вам еще только предстоит познать свое сердце, Йонас. Оно близоруко, капризно и ненадежно. И все же именно оно правит бал.

Йонас подумал о конверте, на котором мама написала его имя.

— Потому что оно сильнее всего остального?

— Именно так.

Чья-то фигура направлялась к ним вдоль берега, раздался лай. Пауль был без шляпы, но все равно жестом как будто снял ее перед Стеллой и поклонился, проходя мимо нее.

Стелла благосклонно кивнула ему с улыбкой, скорее характерной для довольной принцессы, чем для величественной королевы.

— Пауль танцует? — спросил Йонас, который сначала засомневался, не споткнулся ли старик и не теряет ли теперь равновесие.

— Что-то в этом роде.

Хороший Мальчик бегал вокруг Пауля и пытался запрыгнуть на него.

— Это что, вальс?

— И немного танго. А еще раскачивания, как в народных танцах.

— Его собственный уникальный танец.

— Как и вся его жизнь. Совершенно уникальная.

Йонас заметил, что бедра Стеллы тоже начали слегка покачиваться. В ритме, который, судя по всему, слышали только Пауль и она.

— Я видел, как вы танцуете. В фильме.

— Раньше я любила танцевать. И могу смело утверждать, что делала это очень хорошо. Мне специально оплачивали уроки классической хореографии — то есть их оплачивала кинокомпания. «Универсум Фильм». По инициативе Дитриха.

Йонас глубоко вздохнул, соль в воздухе царапала легкие.

— Ходят слухи, что он домогался актрис. В вашем случае тоже так было?

Стелла отмахнулась от его слов, как от надоедливых мух.

— Люди много чего болтают. Дитрих был мужчиной, который любил, восхищался и боготворил красивых женщин.

— Говорят, он даже шантажировал их…

— И то и дело белый слон мелькает!

Йонас мысленно покачал головой.

— Что это вообще значит?

— Рильке, — ответила Стелла, как будто это все объясняло.

— В смысле?

— Это из стихотворения Рильке. «Карусель». В Люксембургском саду. В Париже. Неважно, сменим тему. Моя автобиография — мои темы.

Рука, в которой Йонас держал мобильный, налилась тяжестью, но он не мог сдаться, не мог поставить под угрозу их хорошие отношения своим непрофессионализмом.

— Позволите еще кое-что спросить о вчерашнем дне?

— Спрашивать — ваша обязанность, Йонас. А отвечать — мое право.

Судя по всему, это означало «да».

— После такого несчастья некоторые больше никогда не смогли бы смотреть на море, но вы…

— …переехала сюда? Конечно. Не могу же я оставить Густафа одного.

— Но разве для этого обязательно было полностью бросать актерскую карьеру?

Стелла остановилась и, взглянув на Йонаса, провела теплой рукой по его холодной щеке.

— Вы слишком молоды, чтобы это понять. Знаете, актерская игра вдруг потеряла для меня всякое значение. Выступать в роли очередной гардеробщицы, танцевать с очередным графом в бальном зале, напевать веселую песенку по пути к вершине Маттерхорн. Нет, все это осталось в прошлом. Кто-то другой ушел бы в работу, чтобы отвлечься, и было бы здорово, если бы на меня это тоже подействовало. Но я бы восприняла это как предательство по отношению к Густафу, ведь только скорбь, только боль по-прежнему связывали меня с сыном.

— Как ваш муж это перенес?

Стелла снова двинулась вперед — быстрее, чем раньше. Йонас с мобильным телефоном в руках едва за ней поспевал.

— Он говорил, что у нас есть еще один ребенок, которому теперь требовалось все родительское внимание, так что нам некогда так долго скорбеть. Очень прагматично — вот как он это перенес.

— Вы еще общаетесь?

— Мы на месте.

Йонас не заметил, что они уже подошли к причалу. Стелла поднялась по ступенькам и направилась к маленькой белой беседке в конце. За ее окошками он разглядел Жеральдо, сидящего перед четырьмя мольбертами с закатами.

Не постучав, Стелла вошла и без лишних слов остановилась перед своим портретом.

На нем она выглядела как минимум на тридцать лет моложе.

— О, вы уже здесь? Я же буквально только что звонил. Правда чудесно получилось? — Жеральдо встал и приблизился к ним.

Стелла рассматривала картину с разных ракурсов.

— В «Закате № 5» что-то изменилось, — отметил Йонас.

Жеральдо кивнул.

— Особый штрих: настоящее сусальное золото! Дополнительной платы за это я не прошу. Я использовал его, чтобы достойно передать блистательность великой дивы. Это вопрос художественной чести! — Он встал за картиной и осторожно положил на нее руки. — Надеюсь, складки на платье выглядят так, как вы хотели?

— Абсолютно. — Голос Стеллы вдруг стал похож на легкое дуновение ветра.

— А у него есть какое-то особое значение? — Йонас рассматривал оранжевое летнее платье до колен с открытой спиной.

Стелла не ответила.

— Ни слова! Только ветер и шум волн, — объявила Стелла, когда они вышли из беседки.

Жеральдо тщательно обернул картину пупырчатой пленкой, и Йонас, который теперь ее нес, с трудом сдерживал желание полопать маленькие полиэтиленовые пузырьки.

Стелла выбрала путь по узкой, постоянно меняющейся границе между морем и сушей, где песок ненадолго становился тверже морского ила.

Мелкие водяные