Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

– Иди ты – плодоразрушающую… – акушерка решительно отодвинула растерянного доктора твердым острым бедром. – Ща поворот на ножку спроворим, чай не впервой… Камфару приготовь, олух Царя Небесного…

Истерически дикое «Не-ет!!», утробно испущенное начинающим эскулапом, было последним, что успела услышать Гостья меж собственных не менее варварских криков, а в следующий миг, пополам разорванная уже не земной, а явно преисподней болью, она стремительно низверглась в непроницаемую бездонную бездну долгожданного обморока…

Из бесчувственного тела была за ножку извлечена и очень быстро отшлепана по маленькой синей попе до первого крика крошечная и уродливая, но, насколько это вообще возможно после такого катастрофического появления на свет, здоровая девочка. Бог судил ей выправиться в безупречную красавицу, отрастить косу длиной и толщиной в собственную руку, прожить целых пять лет и под корень срубить жизнь родной матери. Но сначала ей предстояло быть насмерть полюбленной своим суровым отцом.

с того самого дня, когда белый от переживаний Бетховен еще до рассвета примчался к другу домой и, путаясь в словах, поведал, как случайно встретил Мразя на открытии второразрядной художественной выставки – да еще в качестве кого! В качестве скульптора-участника! Новость была настолько архиважной, что Бетховен пренебрег даже неписаным правилом, установленным в том доме его железной хозяйкой Верочкой – никогда не упоминать при ее муже ничего, что связано с любыми формами изобразительного искусства, второй большой любви Нельсона, только, в отличие от первой, навсегда утраченной. Ну и что? В конце концов, у Бетховена вообще только одна любовь и была – музыка, и он ее тоже лишился… По милости Мразя…

– Ты уверен? – тихо спросил тогда Нельсон. – Не мог ошибиться? Ведь почти двадцать четыре года прошло…

Бетховен был уверен. Мразь по военкоматовской линии числился в списках пропавших без вести – и действительно, после того, что он спокойно (это оба друга отлично запомнили) совершил тогда, в августе восемьдесят восьмого, подавать о себе какую бы то ни было весть ему не было вовсе никакого резона. Он не мог быть уверен до конца, что в том последнем бою у зеркальной скалы погибли все ребята до единого – и тут уж уцелевшие его не пощадят; не идиот же – должен понимать ясно… А вот поди ж ты – имя сменил (Бетховен специально на табличке прочел), профессию новую обрел (может, из прежнего хобби выросла, кто знает), не усидел в Иране (или куда там рванул из-за скалы той) – припекло, видать, ближневосточным солнышком… Но рожу-то не сменишь… Сколько ему тогда было, когда капитанские погоны носил? Лет тридцать пять, а сейчас, стало быть, за шестьдесят… Выглядит старше, потаскан, ничего не скажешь – а что удивляться, жизнь и по нему БТРом проехалась… Черты лица остались теми же, только темные оспины на висках стали четче и жестче, кожа обвисла, как у старого бульдога, внимательные глаза ушли глубже, оделись сеткой мелких и частых морщин – так это от старости, а взгляд тот же… Помнил Бетховен его взгляд – обманчиво-порядочный, вроде как искренне заинтересованный, чуть ли не дружеский…

На выставке Мразь его не узнал – иначе обязан был испугаться и на месте обделаться. Ничего похожего: скользнул по нему дружелюбной улыбкой, как ножом полоснул – и мимо потек, с каким-то бородатым типом обниматься полез… С обжигающе-колотящимся сердцем с виду вальяжно прогуливаясь по недорогому вернисажу, разглядел Бетховен и скульптуры его, понатыканные тут и там среди картин на вершинах грязно-белых параллелепипедов. Видел бы Нельсон что-то, кроме мутных полуцветных пятен, он бы, конечно, лучше определил, но Бетховен и сам догадался: добротно сделано, не на дурачка рассчитано. Лица у скульптур одушевленные, и глаза у них не пустые, как это обычно бывает, а словно бы бьется за ними напряженная, значительная жизнь… Надо же… и как в одном человеке такие крайности совмещаются? Тогда – пять десятков парней, глазом не моргнув, «дýхам» на растерзание беззащитными сдал, а здесь, скажите пожалуйста, две глиняные блокадные бабули – а может и девушки, шут их разберет – и одна из них с трагическим лицом играет на скрипке, а другая, скорбью исходя, слушает…

Чтобы совсем убедиться – или разубедиться – в своей правоте, Бетховен в отцовской «Самаре», давно у бати добровольно-принудительно реквизированной, Мразя у выхода скромно подождал, гадая, сумеет ли потом в городе удачно выследить и по дороге не упустить, а выяснилось, что и упускать некуда: Мразь спокойно проживал себе в соседнем дворе в таком же длинном и неуютном блочном доме, в каком располагался и замурзанный выставочный зал, на девятом последнем этаже, окнами в торец и во двор: следи не хочу. Он это, кто ж еще – позади конспиративно труся, определил Бетховен: и походочку узнал – вроде как невытравливаемо-подтянутую армейскую, а вроде и нагловато-расхристанную: несоветскую, из того, «свободного», свободой своей уже сколько стран задавившего мира… Жест особый вспомнил, когда тот ключ из кармана доставал, чтобы в подъезд свой проникнуть – точно так же, бывало, и кобуру в свое время лапал… Ну, все. И из-за края земли вынимать его не пришлось для Нельсона: сам в руки летит, голубок, думает, срок давности вышел – и можно вновь русскую исстрадавшуюся землю безнаказанно импортными ботинками на меху попирать. Не выйдет…

В отличие от Нельсона, двадцать четыре года назад свалившегося на любящие руки юной жены (а вот интересно, всегда думал Бетховен, будь Вера тогда не женой уже, а лишь невестой – пошла бы замуж или сдрейфила, как Надька, даже на просьбы его рыдавшей перед ней матери не отозвавшаяся?), он себя инвалидом не считал, на шее у родителей с копеечной своей пенсией сидеть считал недостойным, и потому, еще в армии получив водительские права, вот уже двадцать лет профессионально «бомбил» питерские богатые улицы. Официальным таксистом, конечно, устроиться не мечтал: работодатели как видели слуховой аппарат («А что это у вас в ухе такое интересное?»), так и шарахались, будто от чумного; и то сказать: хорош таксист со знаком «глухой водитель» на заднем стекле… Частным клиентам плевать было – лишь бы довез, куда надо, подешевле – а обидный дефект свой со временем он так ловко научился прятать, что о нем не все и догадывались, многие просто за нелюдима держали… Чистую выручку делил по справедливости: две трети – матери на