Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Ты так думаешь?

– Не обязательно должны быть какие-то конкретные причины, – продолжила Хелен, и Джулия слегка расслабилась, – но держу пари, она сама себя убедила в том, что сама себе придумала.

– А твоя была рядом? Или… она и сейчас рядом?

Хелен покачала головой:

– Нет, она умерла лет десять назад. А до этого не особенно сюда стремилась. Она была из тех женщин… которые всегда держат себя в общепринятых рамках. Ей нравилось, чтобы все шло заведенным порядком. Она вышла за моего отца, потому что он мог дать ей определенные блага, и родила меня, потому что, сдается мне… в то время так полагалось. И мне предписывалось сделать то же самое: выйти замуж за инвестиционного банкира, выработать безупречный вкус в том, что касается столовых сервизов. И я… хочу верить… у меня и вправду развился безупречный вкус в том, что касается столовых сервизов. – Она улыбнулась. – Но я вышла замуж за Пита и в начале своей карьеры несколько лет работала в Американском союзе защиты гражданских свобод, а матери было безразлично, счастлива я или нет, поскольку моя работа не соответствовала ее ожиданиям. Потом на протяжении нескольких десятилетий между нами существовала та пассивно-агрессивная галантерейность, которую люди называют семьей: чеки на дни рождения и… ну, как-то так. – Хелен жестом показала на разложенные вокруг нее подарки. – Большая суматоха на Рождество. Но по крайней мере я получаю от этого удовольствие. А мою маму больше беспокоило соблюдение приличий.

Джулия жадно впитывала подробности, представляя себе молодую бунтарку Хелен и ее чопорную, властную мать: гораздо более яркая ситуация, чем ее собственная, обусловленная в основном расстоянием и необходимостью. У богатых, ко всему, есть талант приукрашивать исторические трудности; она полагала, что из прошлого легче сделать кино, если у тебя правильные декорации.

– Хотя, вероятно, лучше уж соблюдать приличия, чем нарушать, – заметила Хелен. – Твоя мама работала? Или… видимо, да, если отца не было.

Безденежье в их семье Хелен определенно полагала непреложным фактом, и Джулия не могла понять, что конкретно давало повод так думать, какими неосознанными действиями она могла выдать свою безродность – в той же степени, в какой Хелен излучала свою родовитость.

– Работала, – ответила она и, устыдившись быстротечной неловкости, уточнила: – В пекарне.

Хелен задумчиво кивнула.

– Наверняка приносила домой кучи нераспроданных излишков.

Сначала Джулию захлестнула досада, но тут же пришло осознание, что Хелен просто вытворяет с этой историей то же самое, что и со своей, расцвечивая ее красками, чтобы сделать привлекательнее для человеческого восприятия. Возможно, это определялось не столько благосостоянием, сколько перспективой – способностью взять собственный рассказ и довести его до блеска, сделать удобоваримым. Джулия почти никогда не позволяла себе думать о хорошем, но когда-то между материнскими попойками, и мерзкими дружками, и постоянной нуждой в самом необходимом – ведь и вправду были кучи нераспроданных излишков: выпеченные с утра булочки в пергаментных пакетах, а однажды, когда ей исполнилось девять лет, через двое суток после ее дня рождения случился даже торт, не востребованный заказчиком: Анита аккуратно соскребла написанное глазурью чужое имя и красивыми петельчатыми буквами вывела кремом «Джулия»; Джулия и помыслить не могла, что мать на такое способна: прежде она видела у нее только неразборчивые каракули, которыми та выписывала чеки и подмахивала страницы школьного дневника.

– Она делала все, что могла, – сказала Джулия вслух. Ей самой уже с трудом верилось в ту историю, но судачить об Аните с другой матерью представлялось некоторым предательством. – Родила меня в двадцать лет. Вряд ли она того хотела и, если честно, так с этим и не справилась. Мне… отчасти из-за этого я и решила сидеть дома с Беном, потому что, как мне кажется… не могу точно… объяснить. Но я всегда переживала… как бы не причинить ему страданий, поскольку мне никогда не было до конца ясно, что я должна делать, как будто всем остальным это дается легко, а от меня требуется… все больше усилий. Порой, чтобы испытать какое-то чувство, мне необходимо над этим поработать, тогда как нормальным людям чувства даются от рождения. – Она стрельнула взглядом на Хелен. – По-твоему, я социопатка? – Она старалась придать своему голосу легкость, сделать так, чтобы слова звучали искренне и деликатно.

– Нет, дорогая, – ответила Хелен. – Ты много чего чувствуешь, это очевидно. Просто тебе тяжелее это осмыслить.

– Мне только хочется, чтобы он знал, как я его люблю, – тихо сказала она, глядя в другой конец комнаты, где Бен переключился на игрушечную машинку, которая сгребала богатый урожай искрящихся грибов-дождевиков.

– Этот ребенок уж точно знает, что его любят, – ласково произнесла Хелен. – Но тебе не кажется, что он достоин того, чтобы его мать не чувствовала себя жалкой?

– Разве он не достоин того, чтобы его мать просто была счастлива, находясь рядом с ним?

– Нельзя ставить все свое счастье на одного человека. Это рецепт безумия, поражения на всех фронтах.

– Возможно, – пробормотала она.

Хелен задержала на ней взгляд, а потом с усилием поднялась с дивана.

– Хлеб, – выпалила она. – Чуть не забыла.

Оставшись в комнате, Джулия наблюдала за Беном, который через минуту почувствовал, что на него смотрят, и, переместившись к ней, с явным удовольствием залез к ней на колени.

– Давай заберем грузовичок домой? – с видом заговорщика прошептал он.

– Нет, милый, уж извини, – сказала она. – Он принадлежит Хелен.

– Да-да, конечно, берите, – объявила Хелен, вернувшись в комнату с завернутым в полотенце румяным багетом. – Владелец этого грузовичка живет во Флориде и получает больше всего удовольствия от разрушений. Пусть грузовичок найдет для себя дом, где его оценят.

– Ой, Хелен, нет, ты…

– Он ваш, мистер, – сказала Хелен Бену, и тот недоверчиво вытаращил глазенки. – А заодно возьмите-ка еще вот это – я поставила в духовку противень с водой, и, похоже, все получилось преотлично, не сочтите за нескромность. – Она помахала перед Джулией багетом, как световым мечом.

– Скажи «спасибо», – прошептала она Бену, и тот энергично покивал головой, с обожанием глядя на Хелен, эту мистическую дарительницу грузовичков.

– Не за что, не за что, – заверила его Хелен и, убегая обратно на кухню, бросила через плечо: – Его, кстати, легко заморозить.

– Кого, прости?

– Хлеб! – прокричала из кухни Хелен.

– Ничего себе. – Как с нею нередко случалось в доме Хелен, Джулия была ошарашена только что пройденным расстоянием – от вселенского отчаяния до хлебопекарных дел.

– Ты же в прошлом занималась архивной работой, это так? – спросила Хелен, возвращаясь в комнату с чем-то похожим на переносную картотеку.

Она кивнула:

– Много лет, но до магистратуры дело не дошло.

От этого Хелен