Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

вставала в семь часов, не делая исключения даже для воскресений, ибо шла в церковь, в то время как Эмилия могла шутливо-строго выбранить по телефону недотепу, посмевшего побеспокоить ее около одиннадцати: «С какой это, интересно, стати, вы будите меня в середине ночи?» – и больше обруганный раньше двух звонить не решался… Маша наскоро питалась чем попало, собственно, даже не питалась, а нездорово перекусывала скверной дешевой пищей, а Эмилия могла подолгу любовно подбирать для себя в магазине именно сегодня возжелавшийся сорт зеленого сыра… Она себя беспрестанно казнила за это, но оставить укоренившиеся вредные привычки не могла и не пыталась, утешаясь тем, что каждому – свое: она ведь тоже и молится, и постится, и регулярно вычитывает Псалтирь – но не стричься ж всем христианам под одну гребенку! Она ведь и на канун подает, и нищими не брезгует… Не станешь же из сострадания к безногому рубить себе ноги! И если Маша бедная, почему бедствовать ей? И все-таки Эмилии было смутно совестно за свое благополучие, получаемое таким необременительным и, может быть, не очень правомерным способом. Она удивлялась, что постоянно вспоминает Машу и даже вроде как меряет по ней свою жизнь, то и дело ловя себя на мысли: «Маша бы это не одобрила!», приходившей, кстати, гораздо чаще, чем «Маше бы это понравилось». Окончательно сразила Эмилию Машина реакция на ее рассказ об о.Вячеславе и его чудном обращении.

– Троеручица?! – ахнула тогда Маша. – Как ты только начала про Никольский, так я сразу и поняла, что про нее речь! Другой такой иконы я не видела, чтоб так перед ней умиляться…

Это послужило для Эмилии своего рода тайным знаком правильности выбранного окольного пути, словно протянув между двумя важными в ее жизни людьми прочную ниточку, где они были двумя узелками по краям, а она посередине – третьим и самым маленьким…

…Поэтому вот уже раз, наверное, в третий или четвертый, этим больным от жары и похмелья утром, мыкаясь по кухне в тщетных попытках прибраться после вчерашнего, Эмилия задавала себе навязчивый вопрос: как вчера пытался Олег навредить Маше, и могло ли у него из этого выйти что-то путное? Куда ни кинь – получалось, что он ничего не сумел бы ей сделать, но глубоко въевшаяся тревога не отпускала: в Москву звонил, с телефоном заперся, сумку с записной книжкой утащил, а перед этим на Машу пеной брызгал. Неспроста… А ведь проспится – небось, и не вспомнит, что вообще делал…

Как раз в это время по коридору неуверенно зашмякали босые ноги и донесли с горем пополам до кухни своего господина. Теперь он стоял на пороге, бледный до зеленоватости, тревожно вращая едва ли не полностью слепыми без кокетливого пенсне глазами…

– Пить, – сипло простонал недугующий. – Пить, умоляю.

– Кран налево, – ледяным тоном сообщила супруга.

Эмилия уже успела умыться, приколоть шиньон и придать лицу свежий и невинный, как яблочко, вид, который должен был продемонстрировать мужу, что она в полном порядке, без всяких последствий, а значит, и вчера была вполне трезва и здорова. Из этого Олег, поглядевшись в зеркало, сделает вывод, что безобразно надрался, хулиганил и буянил вчера он один, и его супруга Эммочка с полным правом брезгливо смотрит на него, как на вылезшего из подвала на свет Божий всю ночь лакавшего одеколон бомжа – с тихим презрением и укоризной. Он даже вполне был согласен на то, чтобы загладить свою постыдную вину перед ней трудотерапией, а именно единоличной приборкой оскверненного дома, а также поиском и мытьем посуды, кучами сваленной в самых неожиданных местах.

– Олег! – требовательно произнесла Эмилия. – Отвечай моментально: кому ты вчера звонил в Москву?

– В Москву? – озадачился так и стоявший перед ней совершенно голый Черт. – А на хрена я это делал?

– Опять, что ли, не помнишь?! – драматически возопила Эмилия. – Это как же пить надо!

– О-ой, отстань, у меня голова сейчас взорвется! – взмолился муж.

Он уныло пошлепал в ванную, где тотчас же ослами взревели трубы. После возвращения произошла многократно до мельчайших подробностей пройденная супружеская сцена с праведным возмущением жены и глубоким искренним раскаяньем мужа-пропойцы, с клятвами «никогда больше» и обещаниями ценных подарков. Из своих вчерашних возмутительных высказываний и поступков большой поэт Олег Пороховщиков не помнил ровно ничего. Упав в кресло по-прежнему нагишом и аккуратно выложив длинные ноги на колесный сервировочный столик, он размеренно стонал:

– Пива… Полцарства за банку пива… – но никто не торопился поднести ему сей целебный напиток, потому что никакого царства, от которого можно было бы на халяву оттяпать половину, у него отродясь не водилось.

– Сырой водой обойдешься, – презрительно пожала плечом его добродетельная супруга, выплывая из комнаты в своем стилизованном под кимоно халате.

– Требую продолжения банкета! – вслед ей скорбно призывал Олег, и его желание поспешило незамедлительно исполниться, ибо зазвонил телефон.

Трубку подняла Эмилия: у ее мужа движения еще не настолько скоординировались.

– Проспались, черти зеленые? – весело вопросила трубка, в то время как Эмилия пыталась наскоро отождествить с кем-нибудь этот нахальный женский голос. – Продрыхлись, бледные спирохеты?

– Мне не отчего было, – отрезала Эмилия. – А супруг пива хочет.

– Так это мы запросто! – возликовали на проводе, и Эмилия сумела раскусить инкогнито абонента: Оля Борисова, искусствовед и эссеист. – Программа такая: как жара спадет, часиков так к восьми, все подгребаем под тент. Шашлыки, – (Эмилия вздрогнула от отвращения), – и пиво, – (она почти плотоядно улыбнулась), – гарантированы. Вчера ваш праздничек был, а сегодня – наш, правда, не такой кругленький: девять с половиной месяцев.

– Хорошо, что не недель, – съязвила Эмилия.

– Так был бы повод, – простодушно призналась Оля. – Что, ждать вас?

– Жди-жди, ждать не догонять, – неопределенно ответила еще не решившая вполне Эмилия.

Она положила трубку и обернулась к Олегу, с выжидательной готовностью ловившему ее взгляд. Прищурив глаза, она сложила пальцы правой руки в щепоть и высоко подняла ее, словно заставляя служить собаку:

– На-на-на, Черт! На-на-на! Пиво, Черт! Пиво!

Приняв сомнительную игру, Олег живехонько бухнулся на четвереньки и шустро застучал по ковру ладонями и острыми коленками:

– Гав! Гав! Гав! – он был еще невозможно пьян.

…Открытое кафе без названия в центре города считалось после кончины "Сайгона" неофициальным местом тусовки не золотой, но уж обязательно серебряной богемы в