Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова
– Богородица привела, – наивно ответил батюшка.
– Как – Сама? – уже ничему не удивляясь, для порядка спросила Эмилия.
– И очень просто. Сорвалась у нас как-то репетиция. А мы на сцене Консерватории тогда работали. Час времени свободного появился. Ну, думаю, что в буфете торчать – у меня тогда напряженные отношения в труппе сложились – пойду, прогуляюсь. И прогулялся двести метров – как раз до Николы Морского. Походил, посмотрел, интересно. Вижу, икона какая-то необычная, с тремя руками. Матерь Божия. Подошел поближе посмотреть. Тут меня и жахнуло. Сам не знаю что. Стою, не отрываясь, в глаза Ей смотрю. И ноги не идут. Через некоторое время ощущения какие-то странные появились. Я лицо свое потрогал – мать честная! – оно слезами залито. И все текут слезы-то! Я было испугался: срам ведь какой, мужик здоровый ревет! Но ничего поделать с собой не могу, слезами обливаюсь, аж трясусь весь и все на Нее гляжу… Наконец, уйти смог. Выхожу на улицу и чуть на месте не падаю: темень на дворе, поздний вечер, а когда зашел – часа два было, не больше… Ну, дела, думаю. И с тех пор, как рядом оказывался – всегда к Ней заходил. Не молился, ничего подобного, я и слово-то такое тогда только в пьесах старых встречал. Стоял и смотрел. Казалось, помню, что лицо у Нее живое, прямо дышит. Дышит и плачет, дышит и плачет… И с сердцем у меня невообразимое что-то делалось – будто рвалось на части. Наконец, я священника увидел и его спросить додумался – что это такое странное со мной у иконы творится. А он отвечает – так просто, я даже удивился: Богородица к тебе в душу заглянула. Так всегда, чадо, бывает, когда Она кому в душу заглядывает… Ну и пошло потихоньку… И ведь знаете, что самое главное? Я тогда и друзей своих туда, к иконе той, приводил, и даже теперь, когда кто из Питера приезжает, спрашиваю: видел ли Троеручицу в Никольском, как она тебе? И, представьте, все в один голос: да, хорошая икона, красивая. Оклад интересный. Ну а еще что-нибудь, особенное, спрашиваю. А они: икона как икона, икона и есть икона… Выходит, Она мне лично это сделала, а?
…С того времени Эмилия стала ездить к о.Вячеславу раз в пост – обязательно, а случалось, и чаще наведывалась. И хорошо ей там было, и причащалась без смуты душевной, как в Питере, – а лишь оказывалась в обратном автобусе – и вновь приступало прежнее о себе недоумение и росла, росла ее саму пугавшая ожесточенность. Этой весной Эмилия дошла, казалось, до предела внутренних терзаний – и даже Пасха, встреченная, как обычно, у батюшки в деревне, не принесла умиротворения в душу. А принесла встреча на Фоминой со скромной школьной учителкой из породы тех, кого Эмилия раньше обходила с недоумением и некоторой боязнью. Она не считала их, по примеру многих, несколько сдвинутыми, а просто знала как словесник и верующий человек, что выражение «не от мира сего», почти всегда к таким применяемое, означает настоящую причастность к миру иному, а, замеченная у кого-то, она не может не вызвать чувства стеснения и ощущения своей какой-то излишней приземленности.
Многие люди неустанно искали общества Эмилии, дополнительно обеспечивая ей уютную уверенность в своей ценности и необходимости, но ни с кем не выходило у нее доверительной взаимной привязанности. Она привыкла к этому самодостаточному одиночеству и даже со временем перестала особенно тяготиться им. Знала, если вдруг подступит нестерпимое чувство пустоты, то достаточно лишь снять телефонную трубку и не навязаться кому-нибудь, упаси Господи! – а сразу же получить радушное и почти требовательное приглашение в гости, на выставку, рыбалку, пикник, шашлык… И она добросовестно веселилась на всяких человеческих развлекательных мероприятиях, блистая своими по-настоящему глубокими знаниями, природным гибким и острым умом…
А с этой весны сама начала искать общества тихой учительницы литературы. Эмилия специально перенесла занятия своей студии с четверга на вторник, чтоб иметь возможность еженедельно встречать Марью Ивановну, случалось, и караулила ее у учительского гардероба, всякий раз убедительно изображая при этом случайное столкновение. Обе взяли привычку по вторникам прогуливаться до метро пешком, ведя при этом неспешную, бесхитростную, ни к чему не обязывающую беседу – Маша действительно хорошо знала литературу, и не только знала, но всерьез любила, так что тему для разговора не приходилось насильственно подыскивать. Идя в школу, Эмилия нарочно одевалась скромней, чем обычно, снимала бриллиантики, боясь, как бы Маша не начала себя чувствовать перед ней на манер курочки Рябы перед Жар-птицей и не отдалилась бы из-за этого. Иногда они долго не могли расстаться на переходе в метро, и без конца прощались, но все длили и длили разговор. В такие дни Эмилия возвращалась домой немного другим человеком: сама того не замечая, она становилась ласковей к мужу, испытывала нехарактерную для нее потребность приготовить что-нибудь вкусненькое и посидеть с ним вдвоем не над дежурной бутылкой вина и даже не с традиционной чашкой кофе, а попить неторопливо из стакана простого, почти вышедшего у них из употребления чаю с лимоном. Ей хотелось не горячо спорить о глобальных проблемах бытия, а по-домашнему обсудить самые обыденные, неприметные глазу вещи и события: о том, что у соседей собака снова принесла щенков, что надо бы купить новое бра в спальню – такое обязательно голубое и в виде колокольчика, и что хорошо бы сейчас напиться парного молока с черным хлебом, посыпанным крупной солью…
Привыкшая всегда доискиваться до первопричин, Эмилия, конечно, знала, что все эти новые ощущения навеяны Машиным тихим образом, и сердце ее благодарно сжималось, когда среди дня она внезапно понимала в очередной раз, что между ней и Машей исподволь крепнет простая и чистая человеческая дружба. Обе они были одиноки – разным, но непоправимым одиночеством, и если Маша тянулась к Эмилии как к некоему непостижимому существу, зачем-то спустившемуся из высших сфер и оттого растерянному и грустящему на земле, то Эмилия льнула к Маше за очищением. Перед ней была словно яркая иллюстрация ее самой, только не взбунтовавшейся тогда, семь лет назад и не попершей поперек рожна, но покорно пошедшей по прямой, указанной свыше дороге. Хотела бы она обратно стать такой, как Маша? Нет, ни за что: слишком многое из благоприобретенного пришлось бы вернуть назад, да и просто физически Машина жизнь была во сто крат тяжелее. Она ежедневно