Конвой - Торстен Юнссон
Когда выдавалась хорошая погода, на верхней палубе играли в шаффлборд: м-р Эзра, м-р Бриджли и г-н Гогенлебен показали себя ловчее прочих гражданских пассажиров, а среди дам приз достался мисс Еврин, хотя ее неловкие девчачьи движения во время игры и не представляли собой выдающегося зрелища.
Когда погода была скверной, сидели в салоне, беседуя и читая преимущественно старые американские журналы, полученные на борту в последний раз, когда «Барама» в конце мая вышла из Монреаля.
Ничего не происходило, и плавание стало все больше напоминать обычный рейс через Атлантику. Те, кто покинули Англию уставшими, начали высыпаться. Те, кому наскучили будни на суше, скучали и на борту. Несколько пассажиров «Барамы» относились к иной категории и всецело отдались интересу к путешествию и попутчикам. И наконец, несколько человек заскучали бы, если бы уже в начале путешествия не столкнулись с некоторыми осложнениями, не имевшими ничего общего с военным временем, однако маленькие сигналы и короткие мгновения казались решающими.
Новости по радио с каждый днем становилось слышно все хуже и хуже, но было очевидно, что сообщения русских о сокрушительных танковых ударах под Орлом, Курском и Белгородом — не преувеличения. Вечером накануне дня, когда конвой взял у Гренландии курс на юг, в новостях рассказали о высадке на Сицилию на протяжении 160 километров береговой линии. Американские и британские силы в Тунисе вместе с канадскими элитными подразделениями, переброшенными из Англии, после жестоких столкновений с береговой охраной заняли несколько опорных пунктов. Утром в воскресенье они распределились и на значительной территории острова вспыхнули ожесточенные сухопутные бои. Непрерывным потоком шла высадка войск, артиллерии и боеприпасов. Больше тысячи самолетов союзников постоянно осуществля-ли налеты на позиции стран Оси. На борту было несколько канадских военных, которые оказались бы там же, если бы обстоятельства сложились иначе. Они целыми днями просиживали у радиоприемника, разбирая шипящие и мычащие репортажи.
За несколько дней до этого пассажиры видели айсберг. День стоял довольно туманный, но было понятно, что появилось с ними рядом — по тому, как конвой снизил свою обычную скорость до примерно четырех узлов, не больше, и по тому, что на пару часов в воздухе стало намного холоднее, почти как в конце зимы.
Вода выглядела спокойной и металлически-серой, и из-за плотной дымки море приобрело светлый полированный блеск, походивший в медленной мертвой зыби на алюминиевый. Айсберг вплыл в конвой, он выглядел маленьким, серым и хрупким, плывя между двух колонн в обратном направлении. Но когда он очень медленно перевернулся в воде, стало видно, как он громаден и тверд. Он тяжко опрокинулся в море, оставив глубокие водовороты далеко от видимого глазу ледяного островка, а из воды поднялся грозный и твердый синий лед.
Пассажиры, стоявшие у релинга, вырезанные из тумана темным контуром, наклонясь вперед, смотрели на него. Он долго был виден, но потом ускользнул так далеко за корму, что силуэт потонул в дымке. К ночи в воздухе снова потеплело. Теперь они были на пути на юг.
Сегодня такой же вечер, прошло несколько недель. Трава высохла на июльской жаре и во дворе кажется днем почти изжелта-белой, а в свете керосиновой лампы, падающем по вечерам из окна, под которым я пишу и который наверняка хорошо заметен с моря, она бледно-серая, как луна. Круглые сутки морской ветер несет над островом прохладную и соленую влагу, волны накатывают на наш beach и спадают. Днем и ночью я слышу дыхание воды; то же самое море, что поднимало и опускало «Бараму» в течение девятнадцати дней, которые я провел на борту два года назад.
У меня нет здесь соседей кроме Теда, которого я знаю не особенно хорошо, но я давно знаком с его живописью, и от этого он чуть-чуть больше знаком мне, чем остальные. Паренек, три раза в неделю приезжающий на машине из магазина, широким быстрым разворотом через мой двор, резко тормозя, — Эдди, к нему я тоже довольно сильно привязался. Он так по-американски непредвзят; он принимает как должное то, что мы, оба являясь людьми, имеем нечто общее, и поэтому неизбежно и то, что найдется что-то общее с ним. В остальном я довольно одинок, но меня это не тяготит; это приносит мне удовлетворение. Это состояние не тяжкой неизменности, а временной уютной затененности.
Большую часть своего времени я провожу за письменным столом. Но до полудня я каждый день спускаюсь к пляжу и пару часов лежу на солнце и читаю. С обеих сторон от меня пляж, который почти не беспокоят купальщики, мягко выгибающийся к краям и продолжающийся за ними, на этой стороне острова немного народу, а те, кто есть, никогда не заговаривают и не зовут на коктейль до полудня, в этом смысле американцы ведут себя здесь, как европейцы. По вечерам я спускаюсь к дороге забрать почту, в жестяном ящике у дороги она чаще всего находится. Это «Таймс» и иногда письмо от моих друзей в Нью-Йорке — большей частью американцев, с удовлетворением констатирую я, потому что знаю, как тяжело бывает иммигрантам, когда они ищут своих.
По вечерам, когда я спускаюсь к почтовому ящику, темнота очень плотно лежит над вересковыми зарослями и из высоких кочек травы резко скрежещут цикады и затихают, когда к ним приближаешься. У меня с собой фонарик, иногда я пытаюсь посветить под углом в тра-ву, чтобы увидеть какого-нибудь особенно хриплого и визгливого Сигети[75]; но эти музыканты анонимны. Почти каждый вечер на западном горизонте происходит какой-то фейерверк и каждую ночь над островом в строгом порядке летят самолеты. Теперь они больше не пугают меня, как случилось в первую ночь здесь.
Вечерами, спускаясь за письмами, я обыкновенно ощущаю лень и тепло в висках; перед ужином я выпил пару мартини по методу, с которым меня познакомил и который так горячо рекомендовал мистер Эзра во время нашего совместного пребывания на борту «Барамы». Мартини облегчают приготовление пищи, которое в противном случае не слишком меня привлекает. Обычно я немного сижу у дороги и