Конвой - Торстен Юнссон
Потом я иду домой с толстым коричневым свертком «Таймс» подмышкой и письмами, если они есть, в кармане. Передо мной лежит дорога, бледно различимая на расстоянии нескольких метров и пропадающая затем в темноте, цикады по-прежнему на своих местах среди кочек. Я прохожу мимо окна Теда, и оттуда падает свет, почти слепящий, когда идешь в темноте; но внутри, наверное, ходит его жена во всей своей индейской наготе, и будет утомительно слушать беспокойную беготню за одеждой за сетчатой дверью, и смешно стоять снаружи в тени и поворачиваться спиной и поднимать голову, глядя на звезды. Поэтому я прохожу мимо; и вслед за изгибами дороги созвездия медленно отворачиваются от меня и так же медленно поворачиваются обратно ко мне. Потом я переваливаю через горку и вижу высокий узкий дом и свет керосиновой лампы, падающий через кухонную дверь из моего кабинета и буро стоящий перед окном кухни, почти пылая обжитостью. Высокая трава касается моих ног, когда я оставляю хрустящий гравием серый ковер дороги и вхожу на кочковатый двор, и так я становлюсь одинок полностью и на этот вечер прощаюсь с возможностью с кем-либо поговорить.
После того как я войду, и дверь из сетки с металлическим грохотом захлопнется за мной, я, наверное, немного просмотрю написанное за день. Возможно, я приготовлю грог и потом сяду с карандашом и бумагой и сделаю некоторые заметки, вроде тех, которые пишу сейчас; и немного поразмышляю, чем продолжу завтра, когда вставлю лист в пишущую машинку.
Я думаю, многое из того, что я пишу, — в точности так, как было; а другое стало яснее и однозначнее, чем казалось тогда. Я вижу себя самого: как я перемещаюсь среди людей, о которых, возможно, знаю меньше, чем воображаю; еще я вижу свой собственный контур. Отчетливее всего я вижу, как избегаю многого существенного; и мне представляется, что то во мне, что избегает, — это как раз то, что делает меня выжившим.
И я снимаю летние дни, как снимают одежду, которую не помнишь, как надевал. Иногда обнаруживается, что новая кожа выросла на местах, которые были слишком хрупки и изранены, чтобы осмелиться подумать, что под ними. Цикады всю ночь торчат под окном и ни о чем не подозревают. Когда я слышу, что приближается эскадрилья, я выхожу на крыльцо и слежу взглядом, как красные и зеленые точки превращаются в фонари и как загораются белые и как виднеются крылья, тонкими, стремительно мчащимися облаками. Они всегда пролетают над островом ночью, и я их не боюсь.
После того как я постою немного снаружи и посмотрю, как прямо под звездами пролетают самолеты и моторы стихают, всегда слышен ветер, и я вижу, как выступают из темноты мягкие пышные кроны соснового бора. Я стою неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, и замечаю, как мое дыхание и пульс, хотя они и быстрее, резонируют с медленным дыханием прибоя. Я слышу легкий шорох волн, скользящих вверх по склону песчаного пляжа; но как они скользят обратно, мне не слышно. Ветер проводит большой, легкой, теплой ночной рукой по кронам сосен.
Я вхожу и тщательно закрываю за собой дверь, и когда оказываюсь внутри, чувствую улыбку, сразу появляющуюся у меня на лице.
Наверху, в спальне, по-летнему влажно и прохладно, и через открытые окна большая кровать и прохладная простыня пропитались запахом соленой воды.
Утром он исчезнет и через опущенные жалюзи ворвется летнее тепло, шумное и немного пыльное.
Издалека доносятся голоса и несколько человек спускаются к пляжу. Когда я стою у окна и поднимаю жалюзи, луга и заросли вереска по-летнему высушены, приехала большая ярко-красная косилка, работающая на нефти, и ласточки хлопают крыльями, падают и поднимаются, как быстрые целеустремленные бабочки. Под небом мягко шевелится зелень соснового бора. Ветер, играя, дует на почти белую луговую траву.
~
1
— Now look here[76], — сказал Банана Джо бармену, — вы торопитесь, Джон, или мы успеем немного поговорить серьезно?
— Немного успеем, — ответил бармен.
— Это дело важное, — сказал Банана, — для вас, зарабатывающего хлеб насущный слушаньем, для меня как потребителя. Мы на борту уже больше одиннадцати суток. Из Ирландского моря мы добрались куда-то к югу от Гренландии, если не ошибаюсь, и теперь, кажется, на пути к Ньюфаундленду.
— Я знаю маршрут — и этот, и второй. Это мой тридцать четвертый рейс, — сказал Джон.
— All right, John: тогда вы должны знать, что экипаж и пассажиры на корабле вроде «Барамы» по-настоящему сближаются за те три недели, которые длится путешествие.
— Пока больше двадцати дней не выходило, — ответил Джон.
— Двадцати дней, Джон — за это время успевают завязаться многие узы, возникнуть симпатии, оказаться спрятанными антипатии. Души на борту сплавляются в одну большую душу судна.
— Мистер Эзра, — сказал бармен, — мне нужно позаботиться о других заказах.
— Вне всякого сомнения, — ответил Банана. — Но сейчас речь о деле, имеющем большое, принципиальное значение. Насколько я мог видеть, все на борту внесли тот или иной вклад в это всеобщее единение. Everybody, John, except you![77] Единственное, что стояло на пути создания полной гармонии на борту, — ваши мартини. Говорю уже в двенадцатый раз: мартини не должны быть цвета мочи, они должны быть золотистыми. Заберите эти три бокала, зайдите за свою занавеску и выпейте то, что в них, — по секрету и за мой счет. Будет противно, но захмелеть можно. Потом возвращайтесь с четырьмя мартини удовлетворительного уровня. Господа считают, что это звучит как надо? — обернулся он к троим своим соседям по столу.
— Вондерфул, — прокомментровал Еврин. — Ю вери фонни мэн. Вай ю нот гоу Россия, I mean Раша. Вей лайк фонни мэн[78].
— I like my niggers too much[79], —