Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Прекрасная окровавленная девочка лежала без сил, и вдруг ей объявили, что marna здесь, пришла за ней, позаботится о ней и накормит. Сестра Изабель помогла Виктории с туалетом и отвела в душ. Под теплой водой мышцы расслабились. Виктория смотрела, как сгустки крови падают на белый кафель и уносятся розоватыми струйками в слив.

Сестра Изабель подготовила тканевую прокладку, чтобы девочка положила ее в трусы, и одела Викторию в новое платье, припасенное для особого случая. Для отъезда. Новое хлопковое платье цвета морской волны в белый горошек. Сестра взяла флакон одеколона, припрятанный в прикроватной тумбочке, смочила духами руки и голову девочки, после чего причесала ее. У монахини щемило в груди, но она продолжала улыбаться Виктории, которая внезапно повзрослела. Интуиция подсказывала сестре Изабель, что мать, явившаяся за своим чадом, не будет соответствовать детским мечтам.

Сестра Изабель отказывалась признавать Божий замысел в возвращении блудной матери, что было не по-христиански с ее стороны, но она не могла ничего с собой поделать. Она знала. Собравшись, Виктория обошла монастырь, держа за руку сестру Изабель. Никогда ранее она не сжимала ладонь сильнее. Затем она расписалась в журнале и покинула дом. Пройдя через ворота, она наконец оказалась лицом к лицу с матерью.

Долорес сурово посмотрела на ребенка. На правом боку у нее висел младенец, а в левую руку вцепилась темноволосая девочка, которой едва исполнилось пять лет. Хесус прятался за спиной матери. Он смотрел себе под ноги, внимательно изучая две пары надетых друг на друга носков, сложившихся гармошкой на окоченевших икрах. Он вырос и стал подростком. Не двигаясь, Долорес внимательно вглядывалась в свою дочь. Трио походило на скульптуру: все затаили дыхание, плоть застыла при виде восхитительной Виктории. Долорес уже пожалела, Что пришла. Девчонка оказалась слишком красивой — от нее будут одни беды.

Виктория робко шагнула вперед и улыбнулась.

Эта первая детская улыбка, адресованная матери, навсегда останется без ответа.

Я была счастливой дурой.

По крайней мере, так на уроке физкультуры обозвал меня Пьер, самый красивый мальчик начальной школы Святого Роха. Дети в спортивных костюмах выстроились в очередь, чтобы выполнить одно за другим упражнения на гимнастическом коврике. Зал казался огромным, а высокие зеркала множили отражения одноклассников — целая армия в носочках. В ответ на его заключение я лишь рассмеялась, тут же усомнившись, стоит ли так уж радоваться, но я была очень довольна тем, что вызвала у него интерес. Затем Пьер взглянул на мои руки и увидел облупившийся красный лак на обгрызенных ногтях.

— Да еще и этот вульгарный цвет.

Прозвучал второй приговор революционного суда начальной школы. Сомнения рассеялись, и я умолкла. После тысячи кувырков вперед и назад, стоек на руках и других акробатических номеров, выполненных в вони мастики, нагретого пластика и потных ног, у меня кружилась голова, а к горлу подкатывала тошнота.

На выходе из школы, среди толпы торопящихся наружу детей, слова Пьера все еще звучали эхом в голове. Я знала, что в мой адрес сыплются далеко не комплименты, но слово «счастливая» сбивало с толку. Если я выгляжу счастливой или счастлива на самом деле, тогда мне должно быть глубоко плевать на тот факт, что я дурочка. Пробившись сквозь толпу, с сопливым носом я прошла в ворота и увидела ту, что меня ждала. Она всегда на месте, каждый день стоит с филиппинскими нянями, английскими девушками о-пэр, как правило, рыжими, и несколькими домохозяйками. Моя крошечная мама — темноволосая Виктория скромных иберийских размеров, но обладающая природной мощью. Ее пронзительный взгляд подчеркивали самые черные в мире прямые брови — две черты, обозначающие границы ее горизонтального мира. Пока одноклассники расходились по семьям, обмениваясь со своими заступницами парой слов на английском, я бросалась к матери и, протянув ей рюкзак, по-испански рассказывала, как прошел день.

Каждый вечер по пути домой я нежно держала ее за руку. Иногда мы заходили в супермаркет. Тогда я непременно возвращалась с игрушкой или конфетами. Она не умела говорить «нет». Точнее, ни в чем мне не отказывала — особая Привилегия единственного и обожаемого ребенка. Вместе с моей благодетельницей мы шли по авеню Опера, улице Гайон и, наконец, оказывались дома, на нашей улице — этой странной территории, на секретной границе которой стояло заведение, выполнявшее функции и бара, и табачного киоска.

За ним простирались владения моего отца Хулиана, хранителя театра Мишодьер, расположенного на одноименной улице. Он отвечал за брусчатку и оцинкованные барные стойки. Каждое утро открывал решетчатые ворота театра, разносил почту по кабинетам администрации, после чего усаживался на длинные каменные ступеньки. Приветствовал местных и следил за прохожими, знал каждую травинку и похлопывал по плечу полицейских. Он освещал собой всю улицу. Я видела там его, этакого сказочного тролля, с баскским бере том на густой поседевшей гриве, в рубашке «Лакост» кожаной куртке с укороченными рукавами и всегда отполированных до блеска мокасинах. И зимой, и летом он закатывал рукава, и на его левой руке можно было рассмотреть татуировку — сувенир, оставшийся после службы во флоте. Пронзенное стрелой сердце с инициалами и датами его морских путешествий. Синие линии татуировки выцвели и местами стерлись. Было видно, что ее набили любители с помощью иглы, чернил и алкогольных паров. Mon padre[6] казался мне красавцем.

С уже хмельным дыханием и меланхолическим взглядом он целовал меня, когда я пересекала его пропускной пункт. Мы шли до входа для артистов, затем шагали вдоль застекленной ложи, где отец проводил вечера, открывая двери актерам и наблюдая за проходами и зрителями, а после спектакля поздно ночью запирал ворота.

Затем мы поднимались по лестнице, ведущей в администрацию. По холодным серым стенам тянулась идеально прочерченная стрелка с надписью: «Чтобы попасть в администрацию, следуйте в этом направлении». Она также указывала путь к нашему дому — служебной квартирке. Follow the yellow brick road. Я шла за стрелкой и за афишами в стиле ар-деко, расхваливающими различные железнодорожные компании. Внушительные локомотивы «Восточного экспресса» ежедневно вели меня по тропинке. За пресловутыми кабинетами администрации — этаким кратким переходом к Центральной Европе — я оказывалась в последнем коридоре без указателей. Наконец-то я добиралась домой, в другое измерение: переступала невидимую границу, исчезнувшую цепь, и шикарный театр, населенный призраками Пьера Френе и Саша Гитри, сменялся обшарпанными стенами темного коридора, где мама развешивала мокрое белье. Нужно было руками раздвигать простыни, чтобы проделать себе путь к нашей квартирке. Две комнаты, прихожая, которая служила мне спальней,