Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Приведя себя в порядок, я могла приступить к телевизионному фотосинтезу. У нас было мало места, но два домашних экрана работали бесперебойно. Родители пошли еще дальше: они установили телевизоры по обе стороны одной стены, спиной к спине, словно рассорившихся влюбленных. Так мы могли либо смотреть две разные передачи одновременно, либо устроить эффект стерео на весь дом. Окна выходили во внутренний двор с видом на кабинеты администрации, секретарей, бухгалтеров и директора. В нашем убранстве не сочеталось ровным счетом ничего: в гостиной — обои семидесятых годов с геометрическими гипнотизирующими рисунками; в моей прихожей-спальне — обои в цветочек пастельных тонов в стиле Лоры Эшли, тяжелые шторы из зеленого бархата, диван-кровать из каталога «Ля Мезон де Валери», буфет и потрепанные стулья, собравшиеся вокруг стола, который явно был слишком велик для такой комнатушки. Я никогда не видела, из какого он дерева, поскольку его всегда застилали клеенкой в цветочек. На месте, где некогда было написано название фирмы, производившей скатерти, красовалась прожженная сигаретой дыра, а рядом — извечная отцовская пепельница, до краев заполненная окурками «Кэмел» без фильтра. Сквозь обугленное отверстие растаявшего пластика можно было рассмотреть еще одну клеенку. Каждый год мама накрывала стол новой, не снимая старую. Через прожженную дыру я оценивала глубину этого слоеного торта.

Наш рацион состоял практически из одних бобовых. Мать вымачивала их ночью и начинала готовку в семь утра. Все школьные годы я ощущала ароматную смесь жареного лука, супа и тушеного мяса. Чечевица, нут, красная или белая фасоль — единственным продуктовым новшеством являлись пудинги в стаканчиках или печенье в коробках. Исключение из общего режима питания составляли дни, когда я заболевала ангиной или бронхитом (в детстве я не отличалась крепким здоровьем). Тогда я имела право на свое любимое блюдо — кальмары с чернилами каракатицы. Я поедала эластичную соленую плоть, судорожно вылавливая кусочки из черной лужи в тарелке. Широко растягивая черные губы и улыбаясь во все черные зубы, я наконец соглашалась принять лекарство.

Каждый вечер мы с мамой смотрели «Санта-Барбару», новости, прогноз погоды, а затем — кино. Мать предпочитала американские фильмы с los grandes ar-tistas[7] и ненавидела французские de mierda[8], которые всегда находила уродливыми и horribles[9]. Единственным актером, достойным ее похвалы, был Луи де Фюнес. Как правило, фильм заканчивался одновременно со спектаклем. Под закат нашего вечера я всегда слышала аплодисменты. Сигнал. Тогда я целовала мать, отправлялась в постель, натягивала одеяло до самых глаз и пыталась уснуть как можно скорее. Естественно, это удавалось крайне редко. И я знала, что произойдет дальше. Как только актеры раздадут последние автографы и разойдутся, явится чудовище, порожденное вином. Сердце билось сильнее, каждая ночь была лотереей. Отец открывал дверь, и я притворялась спящей.

Он пересекал мою комнату и затворял за собой тоненькую дверцу, отделявшую родителей от меня.

Если он был не слишком пьян и в хорошем настроении, я слышала ритмичный скрип пружин дивана-кровати. Если он перебрал, доносились оскорбления, иногда удары и всегда — оглушительная тишина матери. — Грязная шлюха, плевать я хотел на Бога и Пресвятую Деву. iМе cago en la hostia![10]

Любой повод годился, чтобы разбудить гнев и обиду отца — настолько же загадочную, насколько глубокую.

— Julian рог favor[11], — последние слова, которые я слышала перед тем, как сунуть голову под подушку и стиснуть ее как можно сильнее, до звона в ушах.

Хосефа впервые в жизни пришла на киносеанс.

Перед «Салоном Олимпия» стояли элегантно одетые люди. В тот вечер она встретилась с мужчиной и смешалась с высшим обществом Бильбао. Когда зал погрузился во мрак и запустился мотор проектора, Хосефа вздрогнула и тут же замерла, очарованная двадцатью четырьмя кадрами в секунду. Кровь быстрее побежала по артериям, глаза судорожно забегали слева направо. Во французском фильме с испанским дубляжом «Дверь простора» Марселя Л’Эрбье Хосефа наблюдала за героиней, разрывающейся между двумя мужчинами, и узнавала себя, как вдруг скорчилась в кресле от боли. Ей стало тесно в одежде: все тело разом вытянулось, напряглось, сжалось, словно пытаясь изящно скрыть пышные формы. Чувствуя, будто нутро вот-вот предаст ее, Хосефа извинилась и сбежала посреди сеанса, сказав спутнику, что ей нездоровится. Она со всех ног помчалась домой, не обращая внимания на головокружение.

Сняв наконец обувь, Хосефа скривилась. Она посмотрела на свои ступни и разрыдалась: они так распухли в красивых черных туфлях, что теперь напоминали два куска мясного рулета, с которого только что сняли шпагат. Ухоженные ногти, покрытые красным лаком усилиями знакомой кубинки, ничуть не украшали фиолетовые пальцы-сосиски. Ее ноги больше походили на кровавое месиво, чем на украшение. Хосефа плакала от уязвленной гордости: когда-то ее считали одной из самых перспективных проституток в Бермео. Нет, она не отличалась уникальной красотой. В ее лице, теле и жестах не было ничего утонченного. Однако и уродливой ее назвать было нельзя: миловидная брюнетка с ореховыми глазами и молочной кожей. Ее декольте сводило с ума: Хосефа могла бы выкормить толпу малышей и изголодавшихся мужчин. Вне всяких сомнений, она обладала самым выдающимся бюстом в регионе.

В двадцать два года она приехала в Бильбао в надежде найти здесь богатенького простофилю, который засыплет ее золотом и будет водить в лучшие рестораны города. В автобусе «испано-сюиза», оставив в прошлом родную рыбацкую деревню, она уже воображала, как будет килограммами поедать морских уточек — свое излюбленное лакомство. По ее мнению, на свете не было ничего вкуснее. Она обожала отделять ножку от основания, наблюдать, как стекает солоноватая вода, и зубами вырывать плоть морского ракообразного, дьявольски похожего на крошечный пенис. Однако Хосефа не нашла себе богатея, одержимого ею настолько, чтобы каждый вечер приглашать в бар «Римбонбин». Среди шлюх Бильбао царила суровая конкуренция. Вместо дворца Хосефа сняла тесную меблированную квартирку на улице Сан-Франциско, параллельной улице Кортес — обители наркоманов и женщин для увеселений. Этот район по прозвищу Паланка находился на городской возвышенности, отбрасывая тень на железнодорожные пути и элегантную станцию Абандо. Согласно общему мнению, в вопросах проституции он предлагал лучшее, что можно было сыскать в Испании. В единственной комнате квартиры Хосефы все насквозь пропахло навязчивым ароматом нероли, словно цветы флердоранжа