Шлюха - Нелли Аркан
Мне было легко стать проституткой, поскольку я всегда знала, что принадлежу другим, общине, которая и имя мне подберет, и упорядочит входы-выходы, и даст мне наставника, который скажет, что я должна делать и как, что должна говорить и о чем молчать, я всегда умела быть самой маленькой, самой соблазнительной, и в то время я уже подрабатывала официанткой в одном баре, уже были шлюхи с одной стороны и клиенты с другой, клиенты, которые давали мне на чай чуть больше, чем надо, обязывая тем самым уделять им чуть больше внимания, чем надо, эта двусмысленность установилась как-то незаметно, естественно, несколько месяцев они заигрывали со мной, а я с ними, прежде чем решилась прийти к тому, к чему, как я чувствовала, меня настойчиво склоняют, и когда я вновь думаю об этом сегодня, мне кажется, что у меня не было выбора, что меня уже посвятили в шлюхи, что я уже была шлюхой, прежде чем стать ею, мне достаточно было полистать англоязычную ежедневную газету, чтобы найти страницу агентств, предоставляющих девушек для сопровождения, достаточно было снять телефонную трубку и набрать номер, номер самого крупного агентства в Монреале, и, согласно объявлению, агентство нанимало для сопровождения только лучших девушек и признавало лишь самую лучшую клиентуру, а это значит, что там оказывались самые молодые женщины и самые богатые мужчины, богатству мужчин всегда сопутствует молодость женщин, это общеизвестно, а поскольку я была очень молода, то меня с готовностью приняли, явились за мной на дом и сразу же доставили в комнату, где я получила пять или шесть клиентов подряд, дебютантки всегда очень популярны, как мне объяснили, им даже незачем быть хорошенькими, и мне хватило одного дня в этой комнате, чтобы создалось впечатление, будто я занимаюсь этим всю жизнь. Я сразу постарела, но заработала много денег, завела приятельниц, с которыми было возможно некое содружество, и даже довольно грозное, поскольку коренилось оно в нашей общей ненависти, ненависти к клиентам, но едва мы выходили за рамки проституции, как опять становились нормальными в социальном плане женщинами, соперницами.
И я стала стареть вовсю, надо было что-то делать, чтобы не остаться вот так, на коленях перед очередью из клиентов, в этой комнате, где я проводила все свое время, и я пошла на психоанализ, к мужчине, который ничего не говорил, впрочем, что за мысль, уложить меня там на кушетку, когда мне и так весь день приходилось ложиться в постель с мужчинами, которым было, должно быть, столько же лет, сколько и ему, с мужчинами, которые мне в отцы годились, а поскольку этот анализ ни к чему не вел, ибо я так и не смогла выговориться, подавленная молчанием этого мужчины и страхом не высказать как следует то, что должна была высказать, я решила с этим покончить и написать обо всем, о чем так сильно молчала, высказать наконец то, что таилось за потребностью обольщать, которая не хотела меня отпускать и бросила в крайность проституции, потребность быть той, кого ждут, и если потребность нравиться все еще берет верх, когда я пишу, это значит, что надо облечь словами то, что за этим стоит, ведь всего нескольких слов достаточно, чтобы их кто-то прочел, чтобы они не остались просто словами. Необходимость достичь цели стала лишь сильнее по мере того, как я писала, то, что должно было развязаться, затягивалось все туже, пока узел не занял все место, узел из которого и возникла изначальная манера моего письма, неистощимая и отчужденная, моя борьба за выживание между спящей матерью и отцом, ждущим конца света.
Вот почему эта книга целиком построена на ассоциациях, отсюда постоянное пережевывание и топтание на месте, отсюда ее возмутительно интимный характер. Движение слов ограничено пространством моей головы, и их немного, только мой отец, моя мать и призрак моей сестры, только множество моих клиентов, которых мне надо свести к одному-единственному члену, чтобы не запутаться. Но хотя она взывает к самому сокровенному во мне, в ней есть и всеобщее, что-то архаичное и назойливое, разве не все мы пленники двух-трех лиц, двух-трех тираний, которые в разных сочетаниях повторяются и возникают повсюду, там, где им нечего делать, там, где их не хочешь?
Часто говорят, что мой пунктик насчет женщин раздражает, что это вечно одно и то же, почему бы просто не улыбнуться им по-хорошему и не поаплодировать, когда им удается раззадорить толпу, разве сама я не женщина, да и шлюха к тому же, неужели же я не могу дать им шанс? Это верно, я — доказательство того, что женоненавистничество удел не одних лишь мужчин, и если я называю их личинками, телками, шлюхами, то в основном потому, что они меня пугают, потому что им не нужно мое тело, а ничего другого я им предложить не могу, потому что они вечно угрожают задвинуть меня обратно в строй, туда, где я быть не хочу. И если мне не нравится то, что пишут женщины, то потому, что, читая их, я будто слышу, как они говорят, потому что им не удается отвлечь меня от меня самой, быть может, я слишком близка к ним, чтобы распознать что-то такое, что им свойственно и не вызывает немедленного отвращения, что не приложимо сразу же ко мне. И к тому же мне завидно, что они могут называть себя писателями, я предпочла бы думать о них как о совершенно таких же, думать о них, как думаю о себе, как о телке, как о шлюхе.
Но не беспокойтесь обо мне, я буду писать до тех пор, пока не возвышусь наконец, пока не стану одной из тех, кого не осмеливаюсь читать.
Да, мне это не приснилось, жизнь прошла сквозь меня, и все эти мужчины, тысячи мужчин в моей постели, в моем рту, их сперма на мне, на моем лице, в моих глазах, это не выдумка, я все это видела, и это все еще продолжается, каждый день или почти, только мужские концы, концы их концов, которые возбуждаются сама не