Конвой - Торстен Юнссон
В шесть часов утра храп Эзры резко оборвался, и он сел в сером свете, проникавшем лишь через открытую на палубу дверь, потому что с окон были еще не сняты шторы затемнения. Он чувствовал себя выспавшимся и бодрым и посидел чуть-чуть, глядя, как сон шнырнул, словно ящерица под камни, и пропал: Эзра различил только коричневые пятки работников плантации: теперь, когда он направлялся домой, те снова начали терзать его во сне своими безмозглыми требованиями прибавки и мгновенно вспыхивающей детской непокорностью. Такое снилось ему по утрам, когда он ложился в салоне, и возможно, это обитая чинцем мебель притягивала проблемы банановой плантации. Жизнерадостная расцветка хорошо соответствовала обязанностям «Барамы» в мирное время — перевозке бананов с Ямайки в английские порты; но теперь казалась несоединимой с серой военной покраской снаружи и военными лишениями в виде неполированной, грубо отдраенной бедной палубы.
Когда Эзра поднялся, симметричность его немного провисла. Открыв дверь, он вышел в светящийся белый туман утра. Достал из кармана на груди пиджака портсигар, сунул в рот сигару и запихнул его обратно. Руку он держал в кармане брюк и собирался достать зажигалку, когда заметил белую струю пены, следовавшую за судном. Сперва у него мелькнула мысль, что это, должно быть, кит, заплывший в конвой, — молодой, неопытный китенок, встроившийся, бурно выражая свою радость, — но потом он вспомнил, что слышал об этом приспособлении. Среди сплошных серых волн била ярко-белая струя.
Он вынул сигару изо рта.
— You little Manneken Pis[3], сказал он и плюнул в него кусочком сигары, но не достал.
Кто-то вышел из ведущей в салон двери, это был пожилой доктор с маленьким, некогда обрамленным рыжиной, а теперь гладко выскобленным лицом.
— Morning, Doctor, — поприветствовал его Банана и хотел поговорить про туман.
— Morning, Banana[4], — ответил доктор и продолжил путь к трапу, ведущему наверх к командному мостику.
Солнце хранилось глубоко спрятанным внутри тумана, ощущалась прохлада и сырость. Влага уже покрыла мелкими белыми капельками рыже-коричневую шерсть пуловера. Эзра зашел в салон, но и там ситуация складывалась неблагоприятно, потому что стюарды приступили к утреннему мытью пола, выглядели они заспанными и совершенно не расположенными к беседе.
— Снаружи сыро, — предпринял он попытку. — О море нечего и говорить.
Потребовалось время: один ждал другого.
— Yessir[5], — ответил темноволосый.
Эзра зашел в коридор по левому борту в сторону кормы, к своей каюте. В коридоре стояли по-утреннему сонная полутьма и духота; казалось, наверху никого нет. В каюте он лег в эту чертовски неудобную, слишком узкую койку; сигара торчала прямо вверх. На вкус она сделалась едкой, он отложил ее на умывальник и через какое-то время снова заметил темно-коричневые лица, мелькавшие среди банановых стволов. Глаза блестели из темноты под листьями, так что глубокие параллельные прорези превращались в скопления черточек-глаз. Он шел по широкому проходу через новые посадки и повсюду его c живостью преследовали глаза безбожников. Пока они оставались среди растений, он не боялся, но ощущение было такое, будто он шел через заросли детей или порочных обезьян. Во сне ему внушало страх то, что все они могли выйти разом на дорогу и остановить его, и заговорить с ним, и говорить на таком же английском, и их оказалось бы гораздо больше.
Доктор продолжил путь на мостик, встал у релинга и взглянул вниз на белый фонтанчик, на который время от времени бросал взгляд и рулевой. Доктор пришел из лаборатории на нижней палубе, где каюты были заняты британскими и канадскими моряками, которым предстояло приступить к службе на новом месте в Канаде и США, а он каждое утро, позвякивая мензурками, смешивал в своей каморке Doctor’s Special[6]. Смесь состояла из лабораторного спирта, наполовину разбавленного сладким вермутом и сдобренного несколькими каплями ангостуры, и теперь он стоял, ощущая, как эта утренняя доза окрашивает внутренности, посеревшие от вчерашнего употребления. Потом он зашел в каюту к капитану.
Донован лежал без ботинок на спине на заправленной койке и смотрел в потолок.
— Как дела? — спросил доктор.
— Как обычно, — ответил капитан Донован. — У меня все как обычно, и у тебя, вижу, тоже.
— Похоже, в этот раз опять на север, к Гренландии, — сказал доктор.
— Откуда ты знаешь?
— Четырнадцать рейсов, — ответил доктор. — Разницу вижу.
— Пятнадцать, — сказал капитан. — Один ты все время забываешь. Но будь добр, помни, разговаривая с пассажирами, что ты ничего не знаешь о маршруте.
— А я знал? — спросил доктор. — А точно, знал.
— Помни, ты ничего не слышал, — сказал капитан.
— Почему ты не спал? — спросил доктор. — Что-то происходит?
Капитан показал большим пальцем на окно. Светлый белый туман плотно прилегал к стеклу.
— Ты вообще не спал? — спросил доктор.
— Я разве не ответил? — сказал капитан. — Подумай.
— Ах да, мы опять не в духе. На тебе, наверное, туман так сказывается, если не мог заснуть.
— Херня, — сказал капитан.
— Весьма вероятно, — ответил доктор. Он вышел в белый туман и закрыл за собой дверь. Замок перекрыл для него возможность контакта, и он стоял в белом тумане, лежащем вокруг него, и дышал, ощущая резкий запах привычного одиночества. Какое-то время он рассеянно смотрел на неизменный путеводный знак, следовавший за судном сбоку, и неустанно выпрыскивавший водяные брызги. Потом он вернулся к себе в лабораторию.
2
Дальше по левому борту в каюте номер восемь поляк лежал без сна и слушал, как швейцарский дипломат и его жена выясняют отношения с обоими детьми и друг с другом.
Когда вблизи были другие пассажиры — в столовой, салоне или баре, — те говорили по-французски из уважения ко всем этим союзническим делам, но в каюте переходили на немецкий, и поляк понимал, хотя и не во всех подробностях, о чем речь. Он уже очень давно не бывал так близко от мирной семейной жизни, и с любопытством слушал диспуты насчет одаренности сына, которую жена находила значительной и унаследованной со своей стороны, в то время как супруг считал, что она не столь велика,