Конвой - Торстен Юнссон
«Aber Ernst, die Augen doch!»[7] А потом: «Откуда мне знать, если ты никогда мне ничего не рассказываешь», а потом: «Мало ли что требуется в Вашингтоне! Это же просто американцы!» А потом: «Что творится в городе, я точно так же знаю от Анны, как ты — от Эмиля», а спустя еще некоторое время: «Только посмотри на этого поэта, ну какой чудесный мальчик!»
Поляк лежал и слушал все это; а еще слушал, как медленно стучат машины, по-летнему лениво выдавая девять узлов, с которыми шел конвой, — в то время как «Барама» могла делать четырнадцать; он слушал, как плещутся у борта волны, как хрустит обшивка, как будто ломают сухой хлебец, слушал скрип дерева со стороны лестницы, по ночам оживленно звучавший во тьме.
— Из иллюминатора сегодня так несет сыростью, как думаешь, мне надеть синий жакет? — говорила дама из Швейцарии, и теперь голос ее звучал так отчетливо, словно она находилась в его каюте.
У нее был блестящий лукавый взгляд, так и искавший, во что бы вцепиться. Поляк лежал и чувствовал, как «Барама» медленно укачивается морем, и думал о том, как выглядела говорившая, потому что это позволяло ему не заснуть. Ему не хотелось снова засыпать; часто именно по утрам все возвращалось к нему особенно четко. То, что он видел, неизменно сохраняло осязаемость, и великий хор крика звучал в его ушах не по-человечьи, а словно визг работающего станка, и Боровскому часто случалось просыпаться с криком в глотке, казавшимся ему чужим. Он не знал, прорывался ли крик наружу или оставался внутри него; после этого он чувствовал себя как выздоравливающий после лихорадки и стыдился смотреть в глаза людям, которые могли его слышать.
Поэтому он лежал и без интереса перебирал в уме других пассажиров: член дипмиссии Советской России, его жена, которая все вязала и вязала, и его пышущая крестьянским здоровьем дочка; молодой состоятельный англичанин, у которого множество родни в «Who is Who», но которому никогда не попасть туда самому — и который самим своим существованием разрушит всю работу Британского совета в кругах, где, покинув родину, станет вращаться (или хотя бы промелькнет); молодой человек из Техаса, который помогал британцам искать нефть в, можно сказать, секретном месте Англии, но уехал домой, решив, что остров слишком маленький и холодный; лесовод с Ньюфаундленда, командовавший в Англии двумя тысячами канадских лесорубов и в стоматологическом и костюмном смысле представлявший собой их квинтэссенцию; девушка-журналистка по фамилии МакЛоклин, хорошенькая; дама в черном, которая один раз попыталась поесть в столовой, пожаловалась на еду и затем исчезла, вынужденная из-за качки питаться в каюте щадящими блюдами; растолстевший владелец фруктовых плантаций с Ямайки, которого на корабле полюбили и окрестили «Банана Джо», бледный молодой француз, две по-кухонному краснолицые девицы из Лондона; и еще несколько человек, которые пока не обрели для него лиц, среди них — два французских морских офицера-голлиста, у которых к этому времени уже появилась своя форма.
Сколько их всего? Наверное, двадцать.
— Что Герман творит со своей фуражкой?
Белокурый голос, как сверло, проникал сквозь стену. Наверное, их было двадцать, но поляк стал считать их снова и провел за этим все утро, пока в восемь стюард не пришел всех будить. Его голос был слышен издалека, доносясь через коридор по правому борту и звуча все требовательнее: Timetogetup, Miss, timetogeup, gentlemen, TIMETOGETUP, LADIES; так он добрался до восьмой каюты. Парень просунул голову в дверь и открыл рот.
— Почему по утрам в вас столько злобы? — спросил поляк.
— Orders, sir[8], — ответил юноша, и его лицо исчезло в проеме двери, как будто сидело на выдвижном стерженьке.
Потом с надрывом послышался голос дамы из Швейцарии.
— Разве не видно, что мы уже встали!
Поляк поднялся и пошел взглянуть в иллюминатор. Он увидел, что снаружи был туман, и это его бело-серое свечение делало свет в каюте таким странным, когда он проснулся; вот и все.
3
В половине девятого раздался гонг к завтраку, и когда первые пассажиры спустились в столо-вую, она все еще была залита молочно-белым светом тумана. Банана Джо оказался за своим столом первым, затем к нему присоединились трое его товарищей: поляк, юный техасец Смит и мисс МакЛоклин.
Молодой человек из Техаса уселся, глядя на стол напротив, где завтракали четверо младших офицеров-англичан.
— Отъедаются на зимовку, — заметил он.
— Восполняют потери, — ответил Банана Джо.
— Точно, — подтвердил Техас. — В Англии мало что годится в пищу.
— В отличие от вас они не были в Англии, — возразила мисс МакЛоклин. — А безвылазно находились в море.
Отведя взгляд от помрачневшего лица техасского паренька, Банана Джо посмотрел на лестницу, ведущую в столовую, и сказал:
— Посмотрите, как там спускаются по лестнице со спасательными жилетами. Похоже, дело это непривычное: шествуют с этими жилетами, как в любительской постановке. Один излишней небрежностью демонстрирует, насколько ему все равно, — парень из Англии. Не поворачивайтесь, но дальше жилет вообще несут подмышкой, как будто это большая сумка из кожи ящерицы. Угадаете, кто?
— Дама из Швейцарии, — ответила мисс МакЛоклин.
— Верно. По фамилии Гогенлебен. Потом две девицы, они так смущенно хихикают, будто на них пояса целомудрия, хотя на деле как раз наоборот. Эти из Лондона, и после объявления ночного затемнения облапали их как следует.
— Whaddayaknow[9], — заметил молодой те-хасец.
— А вот жилет держат весьма бережно, с полным осознанием того, что однажды он может спасти твою драгоценную жизнь. Это нейтральный дипломат, и кстати, возможно, так и произойдет.
— Полагаете, выйдет именно так? — спросила МакЛоклин.
— Я пытаюсь полагать все, что полагать приятно, — ответил Банана Джо и продолжал: — А вот следующий, уронил жилет на лестнице. Вот он наклоняется и поднимает его, и совершенно обезоруживающе краснеет. Слишком озабочен тем, как он выглядит. Тот самый молодой француз.
— Он славный, но уже не свободен, — сказала МакЛоклин.
Поляк повернулся к лестнице и стал наблюдать. Появилось русское семейство, все трое шеренгой. Он проводил их взглядом и