Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— А я пока сделаю гимнастику, — в тон ей произнес Вербицкий.
«Ну вот, все-таки взяла фальшивый тон», — подумала Лиза и растерянно замолчала.
— Перестань кривляться, зачем изображать театр! Скажи мне всю правду о том, какой я подлец, который не только живет на твои деньги, но и позволяет себе напиваться до скотского состояния, а потом распускает руки.
Вербицкий чувствовал, что заводится, но остановиться уже не мог. Если бы Лиза устроила истерику и расколотила пару тарелок, ему бы и в самом деле полегчало. Но она, помолчав, вдруг заговорила неожиданно ровным и спокойным тоном:
— Хорошо. Если ты так настаиваешь, я скажу тебе все, что думаю. Подлецом я тебя не считаю, потому что слишком сильно люблю. По поводу денег — повторять то, что уже говорила тысячу раз, не считаю нужным. Скажу лишь одно: займи себя чем-нибудь, и тогда, может быть, душа твоя обретет покой, а жизнь — смысл.
Весь день Вербицкий молчал, а ближе к вечеру доложил Лизе, что принял решение снова начать писать.
Из дневника
Что может быть интереснее и забавнее того, чтобы просто наблюдать за событиями, исподтишка следить за тем, что вызывает в людях страх. Присматриваясь к стрекозам, я научился быть терпеливым, а подглядывая (ах, какое неприятное слово!) за людьми, приобрел опыт превращения в тень, в незаметный сгусток воздуха… Быть настоящим наблюдателем сложно. Это непростое искусство, но не овладей я им, разве удалось бы мне собрать такую дивную коллекцию.
Под фанерной крышкой старенького чемоданчика хранятся мои воспоминания. Теперь я решился на то, чтобы доверить их дневнику. Дабы мои рассказы выглядели стройнее, я что-то присочинил, а что-то додумал, исходя из логики и собственного опыта. Повторяю, «додумал», но не придумал, потому что, затаившись в укромном уголке, наблюдал за происходящим своими глазами, а иначе как бы я сумел заполнить мой чемоданчик всеми этими замечательными сувенирами.
На сей раз я извлеку из-под фанерной крышки черный чулок…
«…Когда его потом уже расспрашивали о детстве, он мог вспомнить лишь запах реки. Немного сырой прибрежной осоки, чуть голубоватой ряски и то ли рыбный, то ли застоявшийся аромат воды, поверх которого плыл густой медовый дух цветущих лип. Потом откуда-то сверху опускался к земле темный воздух, в котором еще явственнее медовый и болотный дух подчеркивали друг друга, и к реке приходила она.
Являясь одна или чаще с мужчинами, она стягивала через голову узкое платье и оставалась в одних чулках. Если ей или ее спутнику некуда было спешить, она лениво стягивала чулки и забредала в реку, где, разгоняя белыми руками ряску, плыла вдоль лунной дорожки, вскрикивая от ледяной ласки холодного течения, а после смеялась русалочьим смехом над собственными страхами. И это было главное в его детских воспоминаниях…
Потом, будучи уже подростком, он все продолжал приходить к тому мостку, пока не решился дерзнуть. Ведь он был совсем не хуже тех полупьяных недоумков, что наблюдали прекрасное ее купание и ничего не видели, кроме голой и мокрой бабы, а она, по слухам, не отказывала никому…
Его русалка уже достигла той степени распада, когда действительно котируется любой мужчина, особенно с бутылкой красного вина, но он, сквозь морок летней ночи и сладко-томительного аромата, видел лишь сказочно-белые руки и рассыпавшиеся мокрые пряди над рябью темной воды.
Она приняла его благодушно, хотя по возрасту мальчишка более подходил в сыновья. Он допустил промах и ничего не принес с собой, но, опомнившись от первого смущения, стал говорить такие слова, которых в жизни, даже в пору самого бурного цветения, не говорил ей никто. Он целовал ее шершавые губы и полувлажные плечи, опустившись на деревянный мосток…
Может быть, всему виною запах реки, или он слишком долго, почти десять лет, ждал этой ночи, как чуда, но, увы, у него ничего не вышло. И чем больше он нервничал, чем сильнее ходуном ходили руки, тем меньше надежды было на успех. Видимо, решил он про себя, что в этом его дефект, а русалка рассмеялась и, грубо так пошутив, стала натягивать черные чулки, которые от соприкосновения с телом отвратительно шуршали, вызывая мурашки и мерзкую слабость где-то в области шеи или нижней челюсти. Сейчас он ненавидел всю ее, а особенно эти чулки. И даже ночью было видно, как истаскалось, пожухло и состарилось ее тело, а вместо прежней щедрой копны волос по обе стороны измятого лица висели неухоженные патлы. А она продолжала смеяться, не вкладывая в свои шутки злобы, и приглашала его встретиться вновь, чтобы „попробовать уже не на сухую“. Он остался на берегу один, жадно вдыхая или даже пожирая речной запах, который, казалось, придаст сил и растворит тот осадок неполноценности, накопленный за сегодняшний день…
Через неделю Зойка пропала. Кто-то полоскал белье и нашел у мостка ее туфли и платье, но кто будет всерьез искать местную потаскуху, тем более что ни родных, ни влиятельных друзей у нее, естественно, не осталось. Не будет морочить себе голову милиция. Ну подумаешь, нашли один чулок. Эта шалава могла второй утопить по пьянке, потому как, по милицейским сведениям, „временно не работающая гражданка вела беспорядочный образ жизни и неоднократно задерживалась в состоянии алкогольного опьянения“. Утонула, вот и весь сказ, а он продолжал приходить к реке, сожалея, что липа уже отцвела, но зато острее стал камышиный запах, смешанный с туманом над чуть охладевшей водой.
Зимой он вместе с рекой погружался в спячку. Как автомат, выполняя привычные действия, он не вкладывал ни капли эмоций в свой ежедневный пробег, ожидая только одного — когда вернется запах реки. В марте он наблюдал ледоход, в апреле — первую полнокровную траву, а ближе к концу мая подростки наткнулись на тело одной из своих подружек. Они хотели посидеть с пивком под липой, чьи клейкие нежные листочки уже достаточно окрепли. Вовсю цвел боярышник, а некие сиреневатые ветки только набирали силу вместе с ароматом первых чахлых еще цветов, среди которых в неестественной кукольной позе лежала Аля, вернее, то, что от нее осталось. Из одежды на ней был только один черный чулок, да и то на шее. Пацаны, сытые по горло киношной смертью, настоящее мертвое тело увидели впервые (ну, похороны всяких бабок не считаются), потому бросились в разные стороны, каждый по-своему реагируя на гнусную правду смерти.
Сперва Аля, потом еще Ларка и Шура, а к июню, как раз к тому дню, когда на берегу зацвели долгожданная липа и