Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина

Что увидишь последним. Вдруг эта картина останется с тобой навсегда… Я тоже всегда думал об этом, об этом подносе и о последнем ужине. Символично. Как в фильмах, в романах. Даже в Библии… Я прочел Библию… И Коран тоже… Потом мне дадут… таблетку, чтобы я немного расслабился. Но не слишком. Слишком расслабляться нельзя. Я должен быть в сознании, должен быть вменяемым, когда воткнут иглу в вену. Таковы правила… Сколько времени? Еще час? Всего один час… Послушай, не знаю, что еще тебе рассказать. Я и так слишком много болтал. Сказал все, что хотел… Давай ты мне что-нибудь скажешь. Задашь вопрос. Ты все еще спрашиваешь, готов ли я умереть… Да. Я — готов. А ты?

— Я в ударе, сегодня идем на северную трибуну и надерем этим гребаным гранатовым задницу![13] — орет он, едва завидев меня.

— Но тебе ведь влепили DASPO[14], ну или как там это называется?

— Какой нахрен DASPO! — огрызается он.

— Но ты же вроде угрожал полицейскому арматурой?

— Какому полицейскому? Пусть хоть что мне впаяют, гады. Плевать мне на этот DASPO. Я абонемент оплатил, и никто меня не остановит. Да ты чего, я там всех знаю — захочу, и без абонемента пропустят. Я не какой-то бомж, ты чего! У меня деньги есть, ты чего! Сегодня дерби Кубка Швейцарии, дружище. Выигрываем — и в одну восьмую финала, твою мать! Надерем этим ублюдкам задницу!

Он подошел ко мне с обычным своим выражением лица «я самый крутой», с кружкой пива в одной руке и хот-догом в другой. Мы столкнулись случайно у буфета на стадионе. Хотя не совсем случайно — мы обязательно туда заглядываем перед каждой игрой. За два укуса хот-дог исчез в его пасти, за один глоток поллитровый стакан опустел. Он громко и протяжно рыгнул, потом заказал еще два пива, угостил меня. Он всегда угощал, даже если ты ему говорил: «Нет, спасибо, не хочется, к тому же я за рулем». Мы быстро осушили пиво, потом он — направо, я — налево. Он — на трибуны, я — на крытые места. Я уже несколько лет как завязал с фанатскими трибунами.

Надоело.

Пока молод — это одно. А потом… Ну передал эстафету новому поколению. Давай, Шрек. Рад был повидаться. Пока.

— Надерем этим ублюдкам задницу! Вот увидишь…

Бедный старина Шрек. Это последнее, что он мне сказал. Через несколько часов Шрек лежал мертвый, распластавшись на больничной койке в приемном покое. Он рухнул на землю в середине второго тайма, когда мы вели в два гола.

Ему был всего сорок один год.

Шрек умер от того же, что и его мать. Врожденный порок сердца. Наследственный. От которого сердце разрывается где-то к сорока. По крайней мере, так он мне объяснил однажды, когда его пробило на откровение. Наверное, хотел оправдать свое буйство. Поведение человека, который видит приближающийся конец. И ничего не может с этим поделать. Только ждать. Уже само осознание, что тебе суждено умереть, угнетает. Уйти внезапно, бросив на полпути что-то, что было для тебя важно. То, чему ты посвятил дни, месяцы, годы жизни. Но знать, когда тебе предстоит умереть, должно быть, еще хуже. Как у приговоренного к смерти, которому объявили дату казни.

— В сущности, я — эгоцентричный, грубый придурок, — говорил он мне. — Но у меня есть медицинское оправдание. Мне можно. Потому что у меня есть срок годности.

Вот как он себя определял. А по-моему, Шрек был просто человеком, который так и не повзрослел. Ладно, я понимаю эту фишку со «сроком годности» и все такое. Но серьезно, нельзя же быть таким! Всему же есть пределы, ну правда…

Хотя, конечно, не он один был виноват. Его мать умерла в сорок два года — бедная добрая женщина. Ему тогда было девять. Единственный сын, сирота, обреченный не дожить до пятидесяти. Отец начал все ему позволять. Его отец. Напыщенный эгоманьяк — дальше и говорить нечего. К тому же состоятельный. Да нет, богатый. Он чувствовал себя хозяином мира и одновременно винил себя за то, что породил сына с «ограниченным сроком годности». Хотя узнал об этом только после смерти жены. Он настоял на вскрытии — не мог поверить, что молодая женщина умерла от инфаркта. Порок сердца. Наследственный. С тех пор для Шрека началась полная свобода.

Он получал, что хотел.

А если не давали — брал сам.

Его девиз был: «Не дают — отбери!» Яблоко от яблони недалеко падает…

Да, я знаю. Я был сомнительным отцом. Отстраненным во многих отношениях. И слишком назойливым в других. Я компенсировал свое физическое и эмоциональное отсутствие материальными вещами. И в этом себя не сдерживал, признаю. Но что мне оставалось?.. Оглядываясь назад, я понимаю: надо было быть ближе к нему. Попытаться узнать его лучше. Понять. Наша семья была маленькой — значит, должна была быть крепкой. Я и он. Но вышло иначе. Я сделал выбор. И теперь жалею. Видишь ли, когда умерла жена, я решил, что ради блага сына должен работать еще больше — зарабатывать еще больше, чтобы у него ни в чем не было нужды. Но не пойми меня неправильно. Мы и до того жили хорошо, даже очень. Мой бизнес и так процветал. В восьмидесятые случился экономический бум. Но мной овладел страх — страх лишить его чего-то еще. И тогда я бросился в работу с удвоенной силой, раскрутил дело еще сильнее. В тот же год, когда умерла жена, я открыл филиал в Сопраченери и еще один в немецкой Швейцарии. Через год их было уже шесть, включая французскую Швейцарию. Конечно, чем больше я расширялся, тем реже бывал дома. Но я все продумал. В жизни я никогда не отступал перед трудностями. Нанял домработницу — итальянку, чтобы меньше платить. На полный день. Фактически она жила у нас. Убирала, готовила, покупала продукты… Выделил ей комнату в нашем доме, и она присматривала за сыном. Прежде всего — присматривала за сыном. Помогала с уроками. Я мог себе это позволить. Думал, что поступаю правильно. Но ошибался.

Мы звали его Шреком, хотя он и не был зеленым. Но все остальное сходилось: такое же круглое твердое пузо, крупная голова, здоровый рот, такие же громкие рыгания и короткие, но мускулистые ноги.

И волосы. Много волос.

Везде.

Даже в ушах.

В первом классе средней школы у него пробились мышиные усишки под носом. Во втором классе он уже брился два