Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Да мы с девушкой беднота! - торопливо оправдывался Панин, стуча себя кулаком в грудь. - Плоть от плоти, кровь от крови! Вы все перепутали! Мы свои, кровные!

- Вот я сейчас и пущу тебе кровь-то, - притворно ласковым тоном, иезуитски притушив голос, сообщил человек и замахнулся.

Это был хороший, увесистый, рабоче-крестьянский удар, с широким, от полной души, замахом. Такими ударами в старом кино злобные и пьяные черносотенцы (расхристанная косоворотка, сапоги в гармошку, всклокоченная борода, початая четверть в руке - в обязательном порядке) потчуют субтильных революционеров (ладный пиджачок, эсдэковская бородка, умные, кристально трезвые глаза - желательно). Панин внешне был чрезвычайно далек от облика социал-демократа, тем не менее удар он получил - точно в правый глаз.

Возникла куча-мала. Мусю толкнули, она упала, отползла на четвереньках подальше и истошно заорала. Оратор призвал товарищей к порядку, куча-мала, поглотившая Панина, понемногу рассеялась, беднота, размявшись, расходилась, подтягивалась ближе к трибуне.

Тыльной стороной ладони Панин промокнул разбитый рот и вдруг ни с того, ни с сего заорал:

- Говно ваша партия! И газета ваша говно!

Она поволокла его - прочь, прочь, подальше от этого пекла. Еще немного, и вулкан бедняцкого гнева заговорит в полную силу, трезво рассудила она, и тогда уж точно совсем накроет серым тяжелым пеплом наши несчастные, ни в чем не повинные головы.

У него были разбиты губы, глаз начал заплывать, тем не менее держался он неплохо и был в состоянии добраться до машины своими ногами.

Ретироваться с поля боя в стремительном темпе он, похоже, не собирался, присел на багажник, и долго грустно смотрел в сторону черных спин, сгрудившихся у арочных проемов. Покачал головой:

- Нет, нельзя... Нельзя, ребята! Это плохо кончится.

Она помогла ему устроиться за рулем, обошла машину спереди, оглянулась. Секретарша тщательно слизывала капельку кетчупа, запекшуюся на ребре ладони.

 Хозяин дома понял по глазам, что этой женщине страшно хочется есть. Острый приступ голода она испытала в тот момент, когда девушка в каракулевой шубе уложила язычком, скользнувшим по руке, финальный штрих в банальный уличный гастрономический сюжет. Муся почувствовала на губах привкус восхитительно пикантного кетчупа, обволакивающего вязкой сукровицей дымящуюся сардельку, аккуратно уложенную в разинувшую пористую пасть булку, и услышала запах копченостей, текущий от закусочного фургончика и едва удержалась от того, чтобы не завыть.

По дороге Панин пришел в себя окончательно, если ему и досталось, то не сильно.

Поднимаясь на пятый этаж пешком (лифт хватил паралич), она попыталась припомнить, как этот Панинский приятель выглядит. Среднего роста, высоколоб, бородат, и обладает очень цепким и жестким взглядом, никак не свойственном человеку вольной профессии: кажется, по дороге в деревню Панин обмолвился между делом, что этот Викентий будто бы переводчик.

Прихожая вызывала ассоциации с табакеркой - тесно и табаком пахнет; вешалка-единорог, она поддела на изогнутый серпом рог зеленую пуховую куртку и затрепанную дубленку образца начала восьмидесятых годов, когда все были убеждены, что единственная страна, производящая дубленки - это Монголия; встроенный шкаф, штабель застекленных книжных полок - втроем совершенно негде развернуться без того, чтобы не садануть локтем соседа в момент стягивания с себя куртки. Она принюхалась и шумно сглотнула слюну: тосты! Интересно - с чем? Скорее всего с сыром.

То первое сонное впечатление не обмануло, у него очень цепкий взгляд - он моментально прочел в ее глазах призыв о помощи голодным и пригласил на кухню, осведомившись, мимоходом, кто это Панина столь живописно загримировал.

- Беднота, - грустно объяснил Панин. - Бей своих, чужие крепче бояться будут.

- Это точно, - согласился Викентий; он с некоторым равнодушием отнесся к макияжу приятеля, наверное, давно его знает и привык к тому, что тот вечно попадает в истории.

Это были в самом деле тосты с сыром; аппетитным ароматным цветком, распустившим желтые, подрумяненные по краю лепестки, они лежали на плоском фаянсовом блюде.

- О-о-о! - вдохновился Панин, потирая руки настолько шумно и энергично, будто первобытным способом намеревался добыть из трущихся ладоней огонь. - Мы как раз вовремя!

Добрая половина сырного растения уронила лепестки, прежде чем он откинулся на спинку стула, пару раз цыкнул зубом, пылесося забившуюся хлебной крошкой щербинку в зубе и прикурил сигарету от анемичной голубой астрочки, шевелящей щупальцами в газовой конфорке.

- Да вы ешьте, не стесняйтесь, - подтолкнул ее Викентий к столу. - С ним вы рискуете остаться голодной. Поешьте, поешьте... Сейчас всем надо хорошо, от души питаться и ни в чем себе не отказывать. Скоро в магазинах совсем ничего не останется. До осени еще дотянем на подножных кормах, а потом все - зубы на полку.

Это начинает походить на на сумасшествие, подумала Муся, на всеобщее, тотальное сумасшествие.

- Именно! - с полным ртом провозгласил Панин. - Надо за оставшееся до ледникового периода время хорошенько отъесться. И напиться. Да, пить каждый день и помногу. Жаль только, что куда-то стали исчезать мои любимые царственные водки. А взамен что? Довгань какой- то мелкопоместный... Ну там, Aslanov еще... Ферейн какой- то... Что это за Ферейн такой? Иудейская что ли какая-то водка, а? Ты, Венька, не знаешь?

- Не знаю... Водка и водка. Средней паршивости.

- Ферейн, - Панин почмокал губами, пробуя слово на вкус, схватился за горло, пробуя подавить то ли внезапный спазм, то ли позыв тошноты. - Нет, уже само название мой русский желудок не переваривает.

Он отдышался, дожевал тост, цыкнул зубом.

- Так о чем, бишь, мы? Ах, да. Нажраться, напиться и... - он задумался. - И напредаваться любовным утехам так, чтобы выглядеть как марафонец на финише.

Викентий тяжело вздохнул и потупился.

- Панин, ну хватит тебе, а? - устало произнесла Муся.

- А чего такого?! - энергично возразил он. - Что естественно, то не позорно, - он с видом насытившегося человека погладил себя по животу. - А молодец я все-таки. Умней всех оказался.

- Это заметно, - саркастически отреагировала Муся.

- Да нет, в самом деле. Вот поминки успел справить...

- Да вы ешьте, ешьте, - подтолкнул ее Венька к столу.

- Можно, да? - она предприняла робкую попытку соблюсти правила приличия и не соблюла: - А кофе есть?

Есть. Полная кофемолка. Увесистый медный джезвей с покатым донцем предан огню, в его узком жерле уже бродит