Кабак - Василий Викторович Казаринов

Она живо представила себе, как этот человек с монаршей бородой сидит в какой-нибудь полуподпольной студии и, краснея, бледнея, зеленея, заикаясь и сбиваясь, синхронно переводит какой-нибудь пассаж про «раскаленный член» или что-то в этом духе. Жаль его. Впрочем, кого теперь не жаль?

- Штучка! - неожиданно для себя выпалила она.

Панин поперхнулся дымом.

Именно, мой друг, именно, настаивала она; штучка - иначе, оставаясь в рамках приличий и не заваливаясь в откровенную инфернальность, эту фразу, в которой саднит американизм «cunt», по-русски не выстроишь.

- ...В мою горячую штучку, - нарочито причмокивая, отдегустировал финал реплики Панин. - Гениально.

- Бугель звонил, - оповестил их вернувшийся с кухни Викентий. - На днях в «Ударнике» открывается какой-то горнолыжный салон.

- Придется сходить, - раздумчиво произнес Панин.

- Может, не стоит? - робко предположила она.

- Это еще почему?

- Потому что добром это не кончится.

Ей еще в старые добрые времена приходилось несколько раз сталкиваться с горнолыжными компаниями, и она успела составить об этих людях кое-какое представление; их мироощущение стоит на трех китах: во-первых, немного покататься, во-вторых, попить винца, а в-третьих, обязательно кого-нибудь употребить на финише спортивного дня. Все. Никакие другие мысли их не посещают.

- А что, - серьезно спросил Панин после паузы, - ты находишь, что этому мировоззрению сейчас есть какая-то альтернатива?

- Да нет... Пожалуй, нет.

Он выбрался из-за стола, подошел, поцеловал ее в щеку. Этот поцелуй длился чуть дольше обычного знака внимания, он именно длился и был теплее, мягче, откровенней, нежели обычные, рассылаемые направо и налево мимоходом, и ей стало хорошо.

- Ты у нас самая лучшая бабочка, - сказал он, проставляя указательным пальцем теплую точку на кончике ее носа, - из всего семейства волнянок... Кстати, насчет мировоззрения... Напрасно ты, мы люди, вовсе не чуждые культуры. Вот Венька предлагает посетить одно учреждение культуры. Поехали, прикоснемся к прекрасному...

- Поехали, - согласилась она. - Давно я не бывала в пивной.

- При чем тут пивная? - не понял он.

- Ну не в театр же ты меня хочешь пригласить... - устало отозвалась она.

- Это лучше, чем театр. Поехали, не пожалеешь.

Викентий задержался, сославшись на необходимость телефонных переговоров, они несколько минут поджидали его в машине. Панин закурил, поморщился - дым попал в подбитый глаз. Он ощупал распухшее веко.

- Паршиво, когда тебя то и дело колотят.

- Что значит то и дело? Тебя что, недавно уже колотили?

- Да... - с оттенком недоумения произнес он. - Как именно били, этого я не помню. Просто была драка. И я сам на нее нарвался. Где-то на улице... Обматерил кого-то, говном обзывал. Мне и накостыляли.

Господи, подумала она, опять это с нами...

- А где тебя побили? Когда? Он пожал плечами:

- Не знаю, не помню, но что глаз вот так же заплыл - это точно.

 Венька спустился минут через десять. Он успешно провел телефонные переговоры на предмет визита: туда так просто не пускают, это не ВДНХ или Парк имени Горького; он сам был всего один раз, случайно и мимоходом, его Боб затащил поглазеть на экзотику; к тому же Боб был подшофе и в настроении несколько приподнятом, сказал: пошли заскочим на минутку, это очень занятное зрелище, современное искусство тяготеет к живому, натуральному воплощению образа! - Викентий потом проклял все на свете. - Боб? - переспросил Панин, трогаясь. - Ты, кажется, единственный, кто со школьных времен с ним контакты поддерживаешь... За мостом на кольце, напротив а-пэ- эновской белокаменной махины их подрезал какой-то очумевший «Москвич» с нестоличным номером, и Панин вслух обнародовал свои соображения о провинциальных водителях.

Спич вышел пространный и такой отменной крепости, что стекла в машине начали запотевать.

- Панин, - подала голос Муся, - у тебя такое лицо, будто ты обглодал целую лимонную плантацию.

- А что, заметно? - они стояли на перекрестке борт в борт с «Москвичом», за рулем которого сидел, судорожно впившись в баранку обеими руками, уездной наружности дядечка; Панин опустил стекло и пару раз коротко просигналил, водитель никак не отреагировал. - Просто я не люблю Боба. Наверняка он мне платит тем же, - продолжал он развивать эту мысль, - и я его понимаю: в конце концов не кто-то, а именно я увел у него Маню из-под носа, из-под самого. Дело было после первой зимней сессии, на Маню уже фату примеряли, уж в ее целомудренную постель белоснежные простыни стелили, но пути наши случайно на Ленгорах, в гуманитарном корпусе университета, пересеклись - на первом, как сейчас помню, этаже, под винтовой лестницей. Слово за слово - двинулись в общагу на Мичуринский, где по случаю окончания сессии стоял чудовищный какой-то, разнузданный гуляй-вася, в него-то мы и канули, как «Титаник» на дно; дня три в темных глубинах, себя не помня, курсировали, а потом махнули в Терскол, в благословенное место, где даже свято хранящая верность своему крестоносцу какая-нибудь средневековая маркиза, для порядка опоясанная на чреслах стальным чехлом, и та забеременеет - однозначно. Так что потребность в фате у Мани отпала.

- Трагическая история, - раздумчиво протянула Муся. - А куда мы, собственно, путь держим?

- В район Каланчевки, - объяснил Веня, - а там - дворами, дворами, сам черт не найдет.

Что верно, то верно, они долго плутали по переулкам, наконец проникли через низкую арку в глухой двор, прокисший от световой и кислородной недостаточности, отыскали нужный подъезд, поднялись на четвертый этаж и остановились перед обшарпанной дверью.

- Куда ты завел нас, не видно ни зги, сказали Сусанину злые враги, - пробубнил Панин.

Сусанин отбил замысловатую морзяночную фигуру на кнопке звонка - тире, точка, точка, тире, тире - как видно, между посетителями и хозяевами обусловленную.

 Долго не отпирали. Наконец дверь отворилась. Это было первое воротце фильтрационного шлюза, представляющего собой подобие узкой арки с метровой толщины стенами; изнутри шлюз был замкнут раздвижной решеткой, сбирающейся в гармошку у левого косяка.

Путь внутрь перегораживало циклопического сложения существо; на нем можно было ставить клеймо: «Вес нетто - полтора центнера». До этого момента Муся была уверена, что Reebok пошивает свои