Противоденствие - Томас Пинчон
Фрэнк всегда держал Уэбба за того, кем тот и казался: честный преданный горняк, эксплуатируемый до предела, кому никогда не перепадало больше толики того, чего стоил его труд. Он довольно рано дал себе слово стараться получше, может, однажды получить инженерскую лицензию, суметь хотя бы немного своей музыки заказывать, чтоб не пришлось хотя бы работать так неустанно. Ничего дурного в своем подходе он не находил, и Уэбб не мог собрать волю в кулак и с ним поспорить.
Риф же, напротив, довольно рано увидел эту дружелюбную личину трудового семьянина насквозь и заглянул в злость за нею, какой и сам был не чужд, желая себе — по мере того, как множились оскорбленья, — и желая отчаянно — способности уничтожать, чисто силою своей страсти, показывать пальцем или пялиться до того яростно на любую из этих хозяйских тварей, чтоб они вспыхивали яркими, желательно громкими выплесками пламени. Он как-то сумел убедить себя, что у Уэбба имелась если не в точности эта сила мгновенного правосудия, то хотя бы тайная жизнь, в которой, стоило пасть ночи, он мог надеть шляпу фокусника и пыльник, делавшие его незримым, и выйти на тропы, мрачным и сосредоточенным, делать работу народную, если не Божью, а две эти силы, по словам преподобного Гэтлина, говорят одним голосом. Или даже какая-нибудь сверхнормальная способность — например, размножить себя так, чтоб оказаться сразу в нескольких местах.... Однако Рифу не удавалось придумать, как бы заговорить с Уэббом обо всем этом. Он бы упросил отца взять его подмастерьем или пособником, какую угодно необходимую нудноту б выполнял, но Уэбб оставался невосприимчив — иногда, вообще-то, до резкости.
— Не просите, слышите меня? Никто из вас никогда, блядь, не просите, ни у меня, ни у кого, ничего. — Своевременный матерок, чтоб урок получше усвоился, — составная часть Уэббовой теории образования. Но стать Папаше полночным компадре еще больше мешало Рифу его же собственное нежелание вызвать один из тех неистовых истерических припадков, что в виде привилегии разрешаются только отцам, а Риф порой мог распознать как разновидность скверного актерства, примененного удобства ради, однако, зная истинные глубины ярости Уэбба, он все равно не намеревался ему подставляться. Потому и удовольствовался теми секретиками, что, бывало, просачивались время от времени.
— Есть общий перечень, — однажды объявил Уэбб, — в Вашингтоне, О. К.[64], всех, кого они считают сомнительными, его Секретная служба С. Ш. составляет.
— Думал, эти ребята там президента берегут, чтоб не подстрелили, — сказал Риф.
— По закону-то да, а еще гоняются за фальшивомонетчиками. Но ни в одном законе не сказано, что они не могут ссужать своих агентов любому, кому понадобится, ну, скажем, тайный тип личности. Поэтому федеральные топтуны на самом деле повсюду, а гуще всего — на склонах Колорадо.
— Ладно тебе, Пап, мы что, Россия?
— Слышь, ты гляделки-то свои открой, пока где-нибудь с обрыва не свалишься.
Он не просто поддразнивал, как обычно бывало. Уэбб тревожился, и Риф догадывался, что тревога отцова — о том, что он сам в этом списке. Когда Уэбб не улыбался, что все больше и больше теперь случалось днями напролет, выглядел он на много лет старше. Конечно, когда улыбался, острые уши его, нос и подбородок, морщины от сих до сих, бодро спутанные брови — все являло лисье обаянье, распространявшееся на надежно хранимые секреты, предлагаемые советы, выпивку, выставляющуюся на всех без колебаний. Но вечно, подмечал Риф, при себе держалась та часть, до какой, такое чувство, добраться не можешь. Другой Уэбб выезжал по ночам, незримый. Ему хотелось сказать: тебя это с ума не сводит, Пап, не хочется ли просто кого-то из них убить, и убивать их дальше, и как все тут могут просто спускать им с рук то, что они творят? Он принялся околачиваться с известными подрывниками-любителями своего возраста и чуть постарше, чьи вкусы к развлечениям требовали ошиваться у отвалов, хлестать дешевый виски из банок и швырять друг другу зажженную динамитную шашку, соразмеряя все по времени так, чтоб оказаться не слишком близко к ней, когда взорвется.
Встревожившись, Майва пожаловалась на эти упражнения Уэббу, а тот лишь пожал плечами.
— Просто старая добрая динамитная лапта для шалопаев, у каждого шерифа в округе таких по крайней мере с дюжину. Риф соображает достаточно, чтоб с этим поосторожней, я ему доверяю.
— Но чтоб мне хотя бы чуточку полегчало.
— Конечно, перемолвлюсь с ним словцом, если хочешь.
Рифа он застал у одного из сходов лавин, что поменьше, возле Юрея — он там просто сидел, как будто чего-то ждал.
— Слыхал, вы с Отисом и прочими обнаружили игру «Держи-сумку». Весело, а?
— Пока да. — Ухмылка у Рифа была такой фальшивой, что даже Уэббу видно.
— И тебя не пугает, сынок?
— Нет. Немножко. Может, недостаточно, — с одним из тех безумных подростковых хохотков над собственным заплетающимся языком.
— А вот меня пугает.
— Ох, да конечно. — Он посмотрел на отца, ожидая всей остальной шутки.
Уэбб понял, что вне зависимости от того, насколько всерьез Риф когда-нибудь начнет к этой теме относиться, самому ему никогда не удастся воспринимать динамит с такой легкостью, как его сыну. Он воззрился на Рифа с почти нескрываемой завистью, совершенно не умея распознать что-то потемнее, желанье, безысходную нужду создать радиус разрушения, который если не охватит тех, кто его заслуживает, вполне мог бы охватить его самого.
Уэбб не профессор был — он мог лишь упорно твердить своим детям все те же старые уроки, тыкать в одни и те же очевидные несправедливости, надеясь,
Ознакомительная версия. Доступно 87 из 437 стр.