Шлюха - Нелли Аркан
Пускай мой отец из кожи вон лезет, рассказывая, что человеку возможно познать и другую жизнь, хуже, чем его собственная, хуже, чем жизнь на этой земле, хуже, чем обыденность этого низкого, грубого мира, как он любит повторять, и при этом в его взгляде есть что-то такое, что привносит секс в грубые выражения, такие грубые, как встает или стоит, опростаться, присесть на карачки перед жизнью, ткнуться в нее носом, а то, что отец разглагольствует о своем аде из металла и огня, отнюдь не означает, что он высоко ценит жизнь, нет, он ее ненавидит за все, что она дарует в обход десяти заповедей и пророчеств, ненавидит ее даже в жевании пищи и в отвердении сосков от холодной воды, даже в этих маленьких чудесах — заснятых на видеопленку родах, и в пирамидах, построенных, чтобы сбить с пути того, кто отваживается в них проникнуть, в чехарде образующих кольца автотрасс, и в обглоданных гиенами скелетах антилоп на равнине, и потом, в любом случае ничто ничего не стоит в наши дни, потому что человек ко всему приложил руку, вот что он еще твердит, приложил свою грязную руку самодовольного и неблагодарного атеиста, который отстраняет Бога от своего открытия мира и ищет свои корни среди звезд или под линзой микроскопа, он ненавидит жизнь, как ненавидит мою мать, с мужеством паломника, который лелеет свою ношу и влачится, прихрамывая, из страны в страну, кто склоняется вперед из-за слишком большого горба, но заявляет, что нет надежды, кроме как в убожестве.
Но моему отцу нужна эта обуза, чтобы иметь лишний повод ненавидеть жизнь, чтобы иметь лишний шанс заслужить рай и войти туда героем, мучеником, видевшим хорошее только в том, что есть наихудшего, только в отказе жить с живыми и танцевать без мысли о дольнем мире, которую порождает вид голых ног, и он твердит, что, главное, нельзя отдаваться удовольствиям, никогда, надо уметь сохранять холодную голову, сохранять там, где таится зло, чтобы не потерять его из виду, надо увидеть, как оно приходит издалека, чтобы изобличить его, когда с ним столкнешься, вот, конечно, почему он должен подглядывать за телом своей дочери, выросшей слишком уж быстро, и листать порножурналы, чтобы обнаружить ее где-нибудь там голой с членом во рту, чтобы изобличить ее и возопить от возмущения, дескать, я так и знал, так и знал, куда катится этот мир, где отцы находят то, что ищут, и где дочери зазывают их взглядом, но куда катится тот, кто тратит все силы, выслеживая то, чего не должно быть, и вот почему он устраивает облаву на свою дочь, чтобы иметь наконец право обращаться с ней как со шлюхой. Конечно, было бы лучше, чтобы он меня изнасиловал, когда еще можно было, в те времена, когда я охотно садилась к нему на колени, телочка с белокурыми косичками, которые я тогда еще не расплела, в белых гольфах до колена и клетчатой юбочке, в лаковых туфельках и со всем прочим, неудержимый смех и ласки, да, было бы лучше, чтобы он меня изнасиловал в этот момент нежности между отцом и его дочуркой, чтобы убить меня сразу, наповал, и унести то, что осталось от моей матери, чтобы пойти до конца и покончить с тем, что вечно тянется, с намеками на то, что могло бы произойти, и угрозой, что это наконец произошло, в общем, чтобы покончить со всем этим, с жизнью и ее скукой, с охотой моего отца на шлюх и с вонью от трупа моей матери.
Правда, отец никогда меня не насиловал, когда я сидела на его коленях, вертясь круглой попкой на его члене, чтобы устроиться поудобнее, он меня не изнасиловал, но сделал хуже, он поднял меня к себе на плечи, чтобы показать свой взгляд на мир, свою точку зрения, которой нравится травить счастливых людей и топтать цветы по единственной причине, что те выросли в оранжерее, а не согласно божественной воле, там, где им предписала природа, точку зрения мужчины, который карает себя за то, что живет, он мне передал свою навязчивую идею о счастье и баюкал меня часами, втолковывая, что я не должна ни расти, ни взрослеть, что я должна навсегда остаться маленькой, чтобы он мог носить меня в кармане, повсюду, куда его призывает долг, в деловой поездке и в гостиничных номерах, на ежегодных собраниях и трапезах на берегу у воды, он мне все рассказал о том, какое это несчастье взрослеть, терять свой рост, рост ребенка, которого носят на плечах, потому что потом любить других можно только на расстоянии, а не на коленях, и, если хорошенько подумать, это он сделал из меня телку, вырастил этакую голубенькую крошечку среди больших белых грибов, среди огромных лесов, населенных феями и колдуньями, это он выбрал мне судьбу калеки, сидящей за столом со своими кремами и диетами, усадил в инвалидное кресло, ну да, я прекрасно знаю, что могу ходить, но только чтобы виснуть на шее мужчин и скакать из постели в постель, только чтобы вскарабкиваться на них, словно я все еще маленькая, словно хочу, чтобы меня видели с самой близи, и больше не касаться земли, болтать в воздухе моими лаковыми туфельками и позволять себя убаюкивать их историями, в которые я уже не верю, потому что слишком много их слышала, в любом случае это неважно, верю я в них или нет, потому что сегодня важно лишь оставаться маленькой как можно дольше, смешливой и робкой, оставаться там, пока мое дыхание полностью не синхронизируется с ритмом их рассказов, я сижу, обняв их руками за шею, закрыв глаза, сижу, положив голову им на грудь, ожидая, что они возьмут меня с собой и увезут далеко от того, чем я стала, — большой и старой, блеклой и грузной, годной для постели.
Да, было бы лучше, чтобы они взяли меня с собой и говорили, какая я маленькая, хоть прячь