Шлюха - Нелли Аркан

говоря уж о вкусе и о том, что я в этот момент думала, во время еды нельзя было думать о чем-то ужасном или отвратительном, не полагалось вспоминать биотуалеты на игровых площадках или мертвую кошку подо льдом, по которому я каталась на коньках, когда была маленькой, а главное, не допускалось, чтобы кусочки застревали между зубов или чтобы к аромату яблок примешивался какой-нибудь неприятный запах, их надо было съесть либо одно, либо три, либо пять, но ни в коем случае не два и не четыре, я должна была делать по тринадцать, пятнадцать или семнадцать жевательных движений, и вы мне не поверите, но надо было также подсчитывать время, которое я тратила на все эти операции, я считала минуты, число которых тоже должно было быть нечетным, тридцать три или тридцать пять минут, и это могло длиться часами, неделями, веками, сражение с каким-нибудь фруктом, который не должен был побуреть, пока я держу его в руках, нет, яблоку полагалось оставаться хрустящим и белым от начала и до конца, а поскольку невозможно целиком контролировать это яблоко, которое от меня всякий раз ускользало, стоило ослабить внимание, потому что я всегда сомневалась в точном количестве откушенных кусков или в качестве жевания или глотания, или насчет своих мыслей, или запахов, витающих вокруг в этот самый момент, то мне приходилось начинать все сызнова, ради полной уверенности, что это было три или тринадцать, или тридцать три раза, разумеется, неукоснительно выблевав все в совершенно белый и ничем не пахнущий унитаз, в несколько приемов, число которых тоже должно было быть нечетным, а почему всем этим числам полагалось быть нечетными в этой системе, способной свести с ума самого здорового человека, не могу сказать, хотя, если хорошенько подумать, потому, быть может, что я была единственным ребенком, ну, почти, потому что с моими родителями я составляла один или три, а мои родители никогда не составляли для меня два, потому что не целовались, не говорили между собой, или говорили, не глядя друг на друга, говорили, только чтобы уточнить час ужина, а в общем-то, даже об этом не говорили, потому что моей матери нечего было сказать о том, что решал мой отец, так что произносились только три слова, в восемнадцать часов или в девятнадцать часов, а сказать три слова не значит говорить, поэтому как бы я могла догадаться, что нужны двое, чтобы сделать ребенка, откуда могла знать, что они неспроста появились в моей жизни и даже раньше, чем я сама.

Потому-то наверняка я и не выношу, когда парочки целуются, и всякий раз отворачиваюсь, говоря себе, что нет, это долго не продлится, не может долго продлиться, а если я при этом плачу иногда, то потому, что понятие пары в моей голове не укладывается, я не могу представить себе мужчину и женщину, целующихся на скамейке в парке или на вокзале, вцепившись друг в друга, словно нет ничего важнее в жизни, кроме этого штампованного изображения влюбленных, любить по-настоящему значит забыть про все остальное, это значит плевать на свидетелей вокруг, которые ничего ведь и не просили, это значит смеяться вон над той женщиной, которая плачет оттого, что осталась в одиночестве, и просто умирает, когда ей поминутно приходится переходить с одной стороны улицы на другую, нет, пары не существуют, не могут существовать, потому что всегда найдется какая-нибудь шлюха, чтобы примешать свои к их поцелуям и засесть где-нибудь в голове у мужчин, чтобы возбуждать их, всегда найдется след помады на воротничке рубашки, небрежно брошенной в корзину для грязного белья, пары не существуют, я сама так решила, я не хочу этой логики «я твоя, а ты мой», не хочу, и я перейду на другую сторону улицы столько раз, сколько потребуется, отведу глаза, отвергая все, что творится на заднем сиденье машин, и, поверьте мне, я бы кулаками разбила зеркальце заднего вида еще до того, как смогла бы там что-то увидеть.

Однако мне довольно рано дали понять, что пары любят уединяться в спальне и спать в одной постели, что они делают вдвоем всякое такое, и ходят под ручку, по воскресеньям, после обеда, когда хорошая погода, а дети уложены, что вечером отправляются в кино посмотреть фильм, склонив голову на плечо друг другу, что они должны соприкасаться какой-нибудь частью тела, что бы ни делали, из страха, что их примут за брата с сестрой, или, того хуже, за отца с дочерью, и так они выставляют напоказ свою парность в ресторане, где играют ногами под столом, и в постели, где шумно занимаются любовью, где нарочно кричат, чтобы соседи слышали, до чего им хорошо, и чтобы могли представить себе эту картину, чтобы прижались ухом к стене и закопошились рукой в штанах, чуть распустив пояс, впрочем, мои родители тоже спали в одной постели, и это мне казалось потрясающим, потому что она занимала все место в спальне, правда, хоть они и спали вместе, но взяли за привычку оставлять между собой как можно больше пространства, один справа, другая слева, мать слева, а отец справа, это была нерушимая граница между ними, широкая, будто третий человек, как бы обозначавшая, что там должен находиться кто-то, кто может возникнуть в любой миг, чтобы потребовать то, что ему причитается, чтобы вновь занять свое место между моими родителями, чувствовалось, что это место священно, они могли занимать его лишь крепко заснув, лишь когда перестает сознаваться присутствие другого, а может, они и соединялись среди ночи, в каких-то миазмах своих сновидений, один касаясь коленом ноги другого, быть может, они так и лежали бок о бок, не зная об этом, но я сомневаюсь, они бы защищали интимность своего сна вплоть до его потери, и наверняка должны были подсматривать одним глазком или вдруг просыпаться от случайного соприкосновения, с бешено колотящимся сердцем из-за того, что оказались в опасности, из-за того, что увидели смерть вблизи, хотя знали, что она на другой стороне кровати, готовая напасть при малейшем ослаблении бдительности, а потом они должны были держаться начеку до самой зари, бесшумно сидя в постели, чтобы издалека увидеть приближение врага и бежать при первом же его поползновении, а что это там рука нашаривает под подушкой, и чего надо этой беспрестанно ворочающейся голове, но с годами им, быть может, уже и не надо было держаться настороже во время сна, потому что их перемещения подчинились необходимости, экономии драгоценной жизненной энергии, которая