Кабак - Василий Викторович Казаринов

Не в этом суть, заметила она, а в том, как песенная фраза - чисто мелодически и настроенчески - была интерпретирована: стартуя с плавной и несколько слащавой, пасторальной интонации, она финишировала в четком, сугубо маршевом ритме.

- Tomorrow belongs, tomorrow belongs, tomorrow belongs - to me! - Вот что ты мурлыкал.

- Бред... Какой завтрашний день? Как всякий здравомыслящий человек я давно не верю в завтрашний день. Хотя - настроение... Пастораль, говоришь, перетекающая в марш? - он плотнее закутался в одеяло. - Не стой на сквозняке, простынешь. - Она скользнула под одеяло; ноги холодные, точно ходила босиком по снегу. - Я кажется, догадался, что это могло быть.

- Что?

- Невольная ссылка на давешний митинг, причудливая аллюзия - ты, монашка, осталась в машине, а я пошел проведать толпу, растекающуюся темным пятном по площади. Потолкался и вдруг услышал, как над сдержанным гомоном, вот именно над ним, возник голос.

Он вспомнил все - предельно четко.

Это был юношеский, еще не согнутый возрастом, голос, прямой и чистый.

Юноша стоял метрах в десяти от него, на вид ему было лет двенадцать; коротко стрижен, одет невзрачно - во что- то, серое, но опрятно. И вдруг он запел.

Народ на митингах частенько разогревает себя песнопениями, но в том-то и странность, что в слишком всем нам хорошо знакомой мелодии, которую он старательно выводил, звучала интонация, совершенно не ладящая со смыслом, пасторальная и протяжная - примерно с таким чувством дети в школе пели на уроках пения «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной навек любимый, где найдешь еще такой». Окружающие притихли, как бы пробуя тему на искренность и созвучие строю души. Потом начали подтягивать - один голос встал в шеренгу, второй, третий, пятый, десятый, и вот уже пели если не все, то большая часть, пели красиво, мощно и монолитно, исполнившись сатанинского какого-то вдохновения, и лица каменели, а в глазах распадался свет разума, и только один старик в черном коротком матросском бушлате почему-то не подтягивал. Он медленно, как ископаемый ящер, поводил головой туда-сюда, растерянно моргал и озирался.

- А что была за песня?

- Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов.

- При чем тут «Tomorrow belongs to me»?

- Пока не знаю... Но мне кажется, что это неспроста... Спишь, монашка?

- Сплю... И ты спи. Болит? - дотронулась пальцем до его верхней губы. - Я и не думала, что бродяжничество чревато такими опасностями.

- Бродяжничество? - переспросил он. - Почему бы и нет? Этот жанр мил и близок русскому сердцу, не терпящему сосредоточенного и плодотворного сидения на одном месте.

- Спи, Панин, и ни о чем не вспоминай. Все равно ты скоро уедешь... И ни к чему брать воспоминания с собой.

- Да, ни к чему. Уезжать надо налегке. Давай в самом деле спать. Но все-таки...

- Что все-таки?

- Этот подбитый глаз... Эти хоровые песнопения, с пасторальной интонации на маршевый ритм сбивающиеся... У меня такое впечатление, будто все это вторично, не впервые будто. Не знаю, был ли я свидетелем или участником - но что-то такое со мной уже однажды происходило.

- А где? Когда?

- Хотел бы я знать.

- Кто создан из камня, кто создан из глины - моя же порода другая, мне имя - измена... - нараспев произнесла она и умолка.

Ах, нет, пеной морской, седой и клейкой, мне себя не украсить, волной не изогнуться, Мариной не назваться, отныне в жилах моих пульсирует смертоносная ртуть, скелет составлен из стального арматурного прута, плоть же холодна и звонка - отныне я создана из металла: тяжелого, отливающего голубоватым оттенком и слегка тронутого метастазами коррозии.

Приближение долгого, безумного, неуправляемого крика она почувствовала в себе сразу, едва они прорвались в этот осажденный - как Тамерлановой тьмой крепость - очаг культуры, куда попали с подачи все того же Панинского приятеля с монаршим лицом.

Кажется, Веня всерьез решил приобщить их к современной культуре - он позвонил с утра и предложил «вспомнить молодость».

- Да, - согласился Панин. - Давно я не слушал хорошую музыку.

Прислушиваясь к их достаточно продолжительной беседе, в которой мелькали полуистертые опознавательные знаки андеграунда времен развитого социализма - «Удачное приобретение» и прочие - она догадалась, что речь идет о концерте.

- А это прилично, появляться на публике с такой...

- С такой рожей? - помог ей Панин.

Он дотянулся до зеркала, валявшегося на стуле у кровати, и тщательно исследовал свое отражение.

- Отменно! Именно с такой рожей я буду там как дома.

В этом она убедилась очень быстро, и слава Богу, что этот грохочущий вечер отлетел за спину, можно зарыться головой в подушку и оглохнуть.

- Ты здорово орала, профессионально, - донесся до нее приглушенный, будто бы из ваты слепленный голос. - Не хуже, чем тогда под мостом... Что это на тебя накатило?

Она сдернула подушку с головы, села на кровати.

- Не знаю, наверное, какой-то пещерный инстинкт, - сказала она, припоминая.

В самом деле, крик рос в ней и разрастался, корпус в корпус двигаясь с тем грохотом, что наваливался на них со сцены, он походил на ту звуковую лаву, которая накатывает на тебя по железнодорожным путям, когда стоишь под мостом, спиной прижимаясь к холодному камню опоры, залепленной чеканными и свирепыми, мрачным мооровским духом пропитанными политическими плакатами и легкомысленными рекламными картинками.

- Нет, не пещерный инстинкт, - тряхнула она головой. - Это какой-то отголосок детских снов.

 Мне в них, братец, является маленькая девочка посреди душного летнего дня. Поскакав по квадратам «классиков» и неосторожно вытолкнув банку из-под гуталина в поле с «огнем», она в расстройстве бредет из двора, плохо соображая, куда и зачем держит путь, и наконец находит себя на откосе, поросшем пыльной изможденной от зноя и горячего дыхания дороги травой.

У кустов бузины видит она собаку, свернувшуюся калачиком в траве и мастью с травой почти сливающуюся, ведет взгляд ниже и видит мальчишек, стоящих на насыпи. Они старше ее, года на три, пожалуй. Подняв лица к небу, вслушиваются они в голоса железной дороги.

Пройдя сотню метров вдоль откоса, она осторожно спускается вниз и вступает под мост, где царит спаситель- мая прохлада и прочно