Осенняя почта - Юля Агапова

Уф! Пронесло.

– Ты чего так долго, – шипит Регина, вопреки недовольному тону крепко обнимая подругу по несчастью. Олеся чувствует: Регину колотит, – и медленно гладит ее по спине.

– Бабку видела?

– Нет, – отвечает Олеся и натыкается взглядом на рыжий фонарик, насаженный на торчащую из стены железяку. Медленно-медленно на ярком боку показывается черный уголок гнили, растет, расползается шрамом и вдруг распахивается неровным О! Из смердящей пасти прямо в лицо бьет низкий вопль: о-о-о-о-у-у-у-у.

За углом мгновенно откликаются воем другие тыквы. И мир приходит в движение: дом содрогается от многочисленных ударов, трещит и стонет. По улице проносится порыв ветра, швыряет листья в стороны, верещит знакомой песенкой.

Регина закрывает уши руками, скрючивается у земли, впивается пальцами в густые, спутанные волосы. Олеся морщится, склоняет голову, пытаясь укрыться от смрадного дыхания тыквы, и решительно бросается вперед. Пальцы попадают в мягкое и склизкое – главное, не смотреть и не дышать – и стаскивают с железяки дурацкую тыквенную голову.

– Катись к черту! – орет она в разинутую пасть и, размахнувшись, пускает тыкву в полет, вдоль улицы, подальше от их проулка. Пронзительный вопль оглашает улицу, переходит почти на ультразвук и обрывается, когда тыква разбивается об асфальт.

Удивительно, но безумный порыв срабатывает. Дом вздрагивает последний раз, и черные щупальца, свившись в толстый жгут, со свистом проносятся по улице туда, где валяются рыжие ошметки. Следом, закручиваясь вихрем, проносится визжащий столб из пыли и листьев.

– Бежим!

Вряд ли обманка надолго собьет их со следа. Щупальца, может, и слепы, но не пигалица.

Пригнувшись, почти на четвереньках, Регина с Олесей пробираются под черным, извивающимся жгутом из плетей, и несутся к слепошарому дому дальше по улице, стараясь не оборачиваться на треск и вой. Больше не заботясь о том, чтобы таиться, они проносятся вдоль торца здания, заворачивают во двор – никаких тыкв! – и влетают в ближайший подъезд. Дверь хлопает, но вряд ли это слышно за светопреставлением снаружи.

– Ищем окно, – командует Олеся, поднимаясь по совершенно такой же, как в их первом убежище, лестнице и заглядывая в дверной проем. Дверь, похоже, сорвали. За дверью – коридор. Регина кивает, и они разбредаются по комнатам.

Тревожит пустота и тишина. А еще – насмерть въевшаяся в сознание считалка:

Тени – понятно, колобродка, допустим, это пигалица, бабка – нежить, а где остальные? Королева, например? И почему чертов дом пуст? Где то, откуда растут все эти щупальца?

Олеся бродит в темноте, разглядывая сплошь заколоченные окна. Регина объявляется совсем внезапно: прижимает палец к губам, жестом манит за собой. Олеся спешит следом. Длинный коридор – двери-двери-двери – заканчивается еще одним пустым дверным проемом. Регина кивает: смотри!

В комнате – провал окна, оплетенный по периметру тонкой сетью копошащихся щупалец. А там, снаружи, сумерки, набрякшее синим небо, мелькают машины, куда-то спешат люди, кто под зонтом, кто – пряча голову в капюшон.

Выход!

Олеся порывается туда, но Регина тормозит ее, кивает в дальний угол комнаты. Там, закутавшись в какое-то рванье, дремлет горбатая старуха.

– Успеем, – одними губами произносит Олеся. – Вместе?

И сжимает крепче Регинину ладонь. Та улыбается и кивает.

Шаг – и дом вздрагивает, словно они пересекают сигнальную линию. Второй, тонкие плети в оконном проеме вытягиваются, сплетаются в тонкую сеть, медленно затягивают проход. Старуха в углу начинает копошиться. Три! Хорошенько толкнувшись, Олеся прыгает вперед, всего на миг позже Регины. Рывок, пальцы Регины выскальзывают из ладони, и мир моргает.

Пахнет свежестью, немного печным дымом и почему-то жареной картошкой. Редкие холодные капли падают на лицо, оседают на волосах.

Как же хорошо!

Шум дороги, гомон людей, движение. Теплым светом горят окна в домах, сияют гирлянды, украшающие фасад музыкальной школы.

В кармане тренькает телефон – сообщение от Нины Петровны: «Олеся, у тебя все хорошо?» Немного подумав, решаю не отвечать. Просто блокирую контакт.

Математика теперь мне вряд ли понадобится.

Перед тем как уйти, оборачиваюсь. И правда, слепошарый дом. Всего одно окно не заколочено. За грязным стеклом – отражение. Мое, но не совсем. Уж больно чумазое и испуганное.

Кто ж знал, что прятки затянутся на годы.

Машу отражению рукой, поправляю растрепанные волосы и, улыбаясь, оставляю за спиной дом-развалюшку, окно и ужас последних лет.

Сегодня – тот самый день. Мой день.

Олеся смотрит сквозь запыленное стекло на дождь, оживленную улицу и свет вечерних огней, мнет в пальцах красный берет и шепчет самой себе навязчивый мотив:

– Кто из них тебя найдет,

Тот и жизнь твою возьмет.

За спиной – возня и копошение. Это старуха. Кряхтит, стонет и бормочет. Олеся не хочет знать, но что-то подталкивает ее, наверное, воспитание. Она подходит к старухе и протягивает ей руку:

– Давайте помогу.

Старуха поднимает лицо, щурит слезящиеся, блеклые глаза и улыбается:

– Спасибо, внуче… Олеся, ты?!

– Здравствуй, Аня.

Оконный проем медленно затягивает сеть из щупалец.

Новая соседка оказалась еще вреднее, чем та, из-за которой Матвею пришлось переехать. А самое страшное – бабушка была вовсе не глухая, как утверждал хозяин, сдавший ему квартиру. Во всяком случае, не настолько, чтобы не слышать гитарный бой через стенку и неудачно взятые Матвеем высокие ноты. Но сама квартирка была ничего – светлая сталинка с высокими потолками и двумя просторными комнатами. Одна из них служила спальней, другая – залом, как в их городе было принято называть гостиные, хотя ни мазурку, ни польку в этом зале, конечно, никто не танцевал, а если кому-то и пришло бы в голову это сделать, ему бы непременно помешала Александра Сергеевна.

Она явилась Матвею в первый же вечер после новоселья. Сначала – в виде настойчивого стука в стенку, потом – самолично.

– Вы, наверное, понимаете, чем обязаны моему визиту, джентльмен? – поинтересовалась она, как только Матвей распахнул дверь.

– Приблизительно. – От высокопарного тона Матвей стушевался. Да и что тут ответишь? Да, орал под гитару, каюсь?

Матвей скрестил руки на груди. Соседка изучающе посмотрела на него, прищурив глаза. Брови у нее были совсем молодые – густые, дерзко изогнутые и без единого намека на седину. А вот волосы, убранные в тяжелую косу, казались почти белыми. Контраст был настолько