Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Заметил это и Гица мой, тогда и говорит: «Ну так как же?» — «А никак, — отвечает она. — Одного лишь в толк не возьму». — «Чего именно?» — спрашивает Гица. «Почему это брат мой ушел из села? Знал, что ли?» — «Что это он знал?» — «А что придешь со своим флагом». — «Знал, не знал, только на его дом я бы флага не вешал. Допустим, кто другой бы это и сделал, но уж не я. Слишком много чести ему будет, не заслужил», — добавил Гица и засмеялся. «А кто заслужил?» — «Ты, например», — со всем серьезом сказал Гица и уже больше не смеялся. Только посмотрел на нее. А она тут зашаталась, словно голова кругом пошла, и сразу бегом, поди лови.

Побежать бы тогда за ней, ничего бы не случилось, да как мне было разорваться напополам: нужно было поесть готовить моему Гице. Проголодался он, а уже время подходило ему на собрание идти. Вот и поступила я точно так, как и тогда, когда мы еще замужними не были и когда я своими глазами увидела, что она середь ночи скользь от брата нашего старшего и на свидание с Некулаем, от которого беда-то и пришла. Я и тогда вот не побежала за ней. Думала, сговорились они с Некулаем и увезет ее он тайком, поженятся. А вышло-то иначе!

Да простит меня господь, но таковы люди, никогда не знаешь, что там у них на душе.

Ну я уже сказала вам, в тот день к вечеру назначили собрание в клубе. Говорили, приедет из района секретарь поговорить о сплошной коллективизации. Я, значит, скорей приготовила моему Гице поесть и подала на стол мамалыгу, подливу чесночную и жареную картошку. А Гица еще пошутил: «Иду на собрание, а от меня за версту разит чесноком — «национальным соусом». И я за ним увязалась на собрание. Чего дома как дурехе сидеть, и не узнаешь, что в мире-то деется.

Вхожу и кого, вы думаете, вижу? Сестрицу мою, Аделу, уселась на скамейке в первом ряду!

Сама худющая, бледная, мешки под глазами, сидит, в шаль свою укуталась, ну просто смотреть на нее жалко. А я еще подумала: «Ох и красивая же она была!» Да так у меня сердце сжалось, хоть плачь. Подошла я и села рядышком.

Сижу, а сама все думаю: и как за ней парни-то увивались, помирали по любушке моей. Никто, поди, это уже и не помнит, а я вот знаю и помню. Помню, бывало, как начнет прихорашиваться, а воткнет себе в волосы булавки, как это тетушка Лукреция делала, а потом оденет белое платье праздничное, все в оборочках, и пояс тоже от тетушки Лукреции.

Ту разнесло как бочку, когда идет, так доски в полу под ней гнутся. Куда уже ей пояс! А вот Адела распустит свой волос длинный, до пяток, потом подберет булавками, как и тетушка Лукреция делала, оденет свое белое муслиновое платье, да поясом затянется, да еще припудрится, коли не заметит того тетушка Лукреция, и выйдет — красива, слов нет, ну прямо дива сказочная!

Все ей вслед смотрят, никак не наглядятся.

А теперь сижу я рядышком и гляжу, какая она бледная, до срока состарилась, губы посохли, глаза впалые, ну впрямь слеза прошибает, ей-ей.

«Слышь, Адела, — говорю, — твой старик, Костаке, чего не пришел?» Молчит. Даже не смотрит на меня. Ну коль она молчит, молчу и я. Сидим так помалу, вдруг слышно — подкатила машина партийная. И входит Влад.

Влад был родом из нашего села. Вместе со мной овец пас и приходил к брату нашему старшему нарочно на Аделу поглядеть. Он и сегодня остался каким был: росточком невелик, с лица больше на цыгана смахивает, чернявый. Потому и не нравился Аделе. Приглянулся ей Некулай — высокий, белолицый. Вот жалость-то, ой, да простит меня господь, если что не так сказала. Эх, будь Влад повыше да побелее, а Адела пониже ростом, теперь, глядишь, секретарской женой была бы.

Но послушайте, как дальше пошло.

Входит, значит, Влад. Такой же коротышка, как и допрежь, только что куртка на нем кожаная. Все расступились, дают пройти. Он да с ним еще кое-кто поднялись на сцену. Сели. Влад как увидел сестру мою, так и уперся в нее глазами. Нет, нет и на меня поглядит, а с нее прямо уж глаз не сводит. Да, на одну мою сестру и пялит глазищи. А потом встал и говорит: «Товарищи!» — а сам на Аделу смотрит как завороженный. Ну и давай рассказывать, как мы плохо жили. Как, босые, все ноги обдирали себе, гоняя чужой скот по лугам, как за землю арендованную урожай чуть не нацело богатеям отдавали, и всякое другое напомнил. Он ведь хорошо про то знает. Да и как не знать, когда сам побыл бедняком у нас же… А глаз с сестры моей не сводит, одно слово, завороженный. Уж стали и люди примечать, да и сестра моя не знала, куда от сраму деться. Взмокла вся, будто на горячей печи сидит. А потом опустила голову, поднялась и вышла тихо. Ну прямо как тогда ночью, в доме у брата старшего, когда стала кулаками бить в дверь да приговаривать: «Если не пустишь, руки на себя наложу, так и знай!» Открыла я ей, и побежала она, такая же бледненькая, как сейчас. Одно слово, старуха, пожелтела, круги под глазами. И было в ней что-то, не поймешь, но только не пошла я за ней вослед.

Часа в три ночи прибежал ее сын, Фэнике, разбудил меня и говорит: «Тетушка Милие, пойдем, беда». — «С кем?» — «С мамкой. Вышла во двор, а когда вернулась, стало ее трясти как в лихорадке».

Можно сказать, с того все и началось. Вот послушайте, как оно шло.

Стала я одеваться, спешу. Никак в юбку да в башмаки не угожу.

А Фэнике все торопит меня.

Побежали мы что мочи. Гляжу, у нее в дому во всех окнах свет.

Сестра лежит на печи, укрылась рядном, дрожит вся, зуб на зуб не попадает. А муж ее, Костаке, говорит:

— Проснулась она и вдруг как была, в одной сорочке, побежала