Конвой - Торстен Юнссон

— Это радио союзников, — сказал Гогенлебен. — Речь наверняка шла о нашем конвое.

— Listen to the Voice of Neutrality[113], — кисло сказал Техас.

— Весьма вероятно, что это было радио союзников, — сказал Эзра. — Можно предположить, что сообщая о подобном, преследуют те или иные цели.

— И какие же, например? — спросил Техас.

— Можно предположить, что допущена ошибка, — сказал Боровский.

— Война — это на девяносто процентов ошибки, а остальное — везение, — сказал младший лейтенант.

— Это касается жизней солдат и средств налогоплательщиков, — заметил Банана.

— Вич ю синк фёст?[114] — спросил Еврин. — Капитал или жизнь?

Кэтрин прислонилась к дверному косяку, Боровский прошел мимо нее, остановился и стал смотреть на воду. Снаружи они были одни, и она положила правую руку на его левое плечо, на котором висел спасательный жилет.

— Ты что-нибудь заметила ночью? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Мне было страшно и одиноко. Не знаю, что это было.

— Я прошел мимо твоей каюты, но ничего не услышал и свет не горел. Я дежурил ночью, так что видел это.

— Видел что?

— Как одно судно в конвое, далеко от нашего, взлетело на воздух. Все произошло невероятно быстро. Сначала взрыв, потом недолгий пожар и оно пошло ко дну.

— Было ужасно?

— У меня все равно неважно на душе; намного хуже не стало.

— Со мной то же самое, — сказала Кэтрин. — Это плавание действует мне на нервы. Возможно, дело в том, что дни проходят, а ничего не делаешь. Мне не за что зацепиться. Может быть, было бы неплохим решением немножко влюбиться в кого-нибудь.

Теперь сердце его не забилось сильнее, и он сказал:

— Нам осталось плыть всего несколько дней. Усилия вряд ли оправдаются.

— А это были бы усилия?

— Ты не знаешь, какой я. Если ты начнешь думать обо мне, то разочаруешься. Я знаю.

— Не говори больше ничего. Я немножко в тебя влюблена и мне любопытно. Не пытайся обороняться.

Он услышал, что она говорит искренне, и хотел сказать что-то об этом, но прежде чем успел сформулировать, кто-то позади них — это был Эзра — сказал:

— Подвиньтесь немного, young lady, мне нужно место, чтобы поместиться.

Боровский почувствовал, как девушка крепко сжала его руку перед тем как выпустить и отойти в сторону. Банана Джо стоял и смотрел на море.

— Думаю, сколько народу ночью пропало. Если что-то случилось.

— Случилось, — сказала Кэтрин. — Мистер Боровский видел.

— Oh did you?[115] — спросил Банана. — И ничего не рассказали. Совершенно объяснимо. Как это было?

— Не знаю. Это было далеко, просто вспышка на горизонте.

— Бедняги, — сказал Банана. — Надеюсь, они быстро затонули. Еще рано, и с общепринятой точки зрения нехорошо, но я, думаю, пойду в каюту и выпью стаканчик виски. Пойдете со мной?

— С удовольствием, — сказала Кэтрин.

— Ночью я стоял перед дверью, и это случилось вот там, вдалеке, — показал Боровский.

— Forget it, — сказал Банана. — It’s no use[116]. Рано или поздно, в той или иной форме, это произойдет со всеми нами. Возможно, оказаться в море — не самое плохое.

— Теперь я начинаю понимать, почему за завтраком все сидели такие кислые, — сказала Кэтрин. — Могла бы и раньше догадаться.

— Одна из вещей, которую можно узнать, — сказал Банана, — и осознавать которую весьма утешительно, — то, что все ощущают примерно такой же страх, как и мы. У вас никогда не было маленьких детей, мисс МакЛоклин?

— Не думаю, — сказала Кэтрин.

— Когда у вас будут маленькие дети, — сказал Банана, — несколько штук, вы услышите, как старший говорит младшему: ты младше меня. Но если послушать как следует, то можно заметить, что тот, кто это говорит, сам в это не верит. Лишь значительно позже люди начинают верить, что они не младше всех. Я сейчас о хороших людях, с которыми хочется иметь дело.

— Это сочетается с утренней теорией характеров? — спросила Кэтрин.

— Не исключено, — ответил Банана. — Пойдемте с нами — выпьете виски и увидите, что какое-то время сочетается необыкновенно хорошо. Пойдемте, — сказал он, взял Боровского за плечо и повернул его к двери: — You’ve had enough of water for a while[117].

2

Через десять минут после того, как Кэтрин встала и пожелала остальным за столом спокойной ночи, Боровский посмотрел на часы — прошло только десять минут с того момента, как Кэтрин встала и пожелала остальным спокойной ночи. Реплики и ставки звучали механически и абсолютно так же, как реплики и ставки, которые он слышал за столом несколько вечеров подряд, сидя за доктором — в качестве некоего дружеского жеста по отношению к последнему и в знак солидарности с опустошенностью, которую тот носил в себе и с которой Боровский чувствовал какую-то связь, хотя и не мог прямо выразить свое понимание, — и следя за его картами, с некоторым интересом наблюдая расчетливость автомата, тикавшего под лысеющим рыжеватым теменем. Теперь Боровский не мог следить за игрой, он был отвлечен нервозностью того же сорта, которая мешает осознать рассуждения в журнальной статье, когда сидишь в приемной дантиста и ждешь; легкая нервозность, которая не слишком заметна на поверхности и ощущается не сердцебиением, а беззвучно несущимися галопом мечтами.

Доктор положил гладкую белую карту на сукно, повернул к Боровскому ухо с белыми волосками и спросил:

— М-м?

— Очень хорошо, — ответил Боровский.

— Eah?[118] — сказал тот, и по его удивленному тону поляк понял, что сказать надо было что-то другое.

Банана Джо сидел по другую сторону стола и наблюдал за ним, смеясь уголками глаз над широкими, полными и неподвижными щеками и мясистым носом.

— Мне хочется спать, — сказал поляк, ни к кому не обращаясь.

— Хм-м, — сказал Банана Джо.

Боровский поднялся, слегка поклонился обществу и ответил на понимающую улыбку, обращенную к нему господином в серо-коричневом. Идя к двери, он чувствовал — как мальчишка, — что все смотрят ему в спину.

Снаружи в темноте что-то мерцало, и он наклонился через релинг и смотрел на фосфорецирующее море, рисовавшее в воде, вытесняемой бортом судна, свои узкие, светящиеся зелено-сине-белым светом вытянутые туманности. След «Барамы» светился длинным покачивающимся неоновым огнем. Он немного постоял, оперев локти на релинг и всей грудной клеткой ощущая, как длинные волны по правому борту неспешно приближались к «Бараме» и поднимали судно. Он посмотрел на часы, но в темноте было не видно, сколько времени.

Потом зашел обратно в салон, и в ослепившем его свете не видел, смотрел ли кто-то на него, когда он исчезал в коридоре по левому борту.

В каюте