Конвой - Торстен Юнссон
Болтай, — ответил он. — То была девушка другого сорта.
Поэтому сейчас будет намного хуже, если не сможешь; а ты не сможешь.
Отлично знаешь, что смогу.
Только когда ты один, сказал другой; это не одно и то же.
Глупости, ответил он. У меня нет на тебя времени, сказал он и посмотрел на часы.
Потом он встал, повесил на руку спасательный жилет, потушил сигарету и повернул выключатель. Секунду он постоял в темноте, прислушиваясь и глядя на уродливый узор, сквозь который пробивался над дверью свет из коридора. Ничего не было слышно, и он отодвинул зеленую занавеску и вышел в коридор, и деревянные кольца снова загремели, когда он задвинул занавеску. В коридоре никого не было, несколькими быстрыми шагами он добрался до лестницы, прошел мимо, не заглядывая в нижний коридор, и свернул в коридор с правого борта. Он быстро прошел мимо библиотеки и обеих кают и на мгновенье застыл перед дверью Кэтрин; внутри горел свет, он видел по краю ковра, видневшемуся внизу под занавеской; потом он отодвинул занавеску, вошел, повернулся и задвинул снова.
Когда он увидел ее, она лежала в кровати, руки и голые плечи над одеялом, и дружески улыбалась.
— Они все в салоне, — сказала она и тихонько засмеялась. — Я про своих соседей. Оба французских офицера и джентльмен, которого никто не знает. Я бы услышала, если бы кто-то из них пришел, и все трое были в салоне, когда я уходила. А ты знаешь, кто он, мой сосед — такой, очень обычный?
— Нет, — ответил он и заметил, как торопливо она говорит.
— Почему ты встал так далеко? — спросила она.
Боровский огляделся в поисках места, чтобы положить спасательный жилет, и положил его на пол. Когда он сел рядом с ней, она поднялась, опираясь на локоть, так, что одеяло соскользнуло с ее маленьких, твердых и темных красно-коричневых сосков. Она обвила его шею правой рукой и ее рот оказался маленьким, горячим и влажным. Когда она потом посмотрела на него, ее улыбка была одновременно неуверенной и изогнутой в застывшем чистом желании, это не походило на ее обычную улыбку, и Боровский почувствовал, что это делает встречу менее личной: как будто она — кто-то, кого он не знает так, как Кэтрин, и благодаря этому проще.
Он положил руку на ее округлое плечо, и она сказала:
— Сначала разденься.
Пока он снимал одежду, он слышал шум воды за бортом судна, и легкое поскрипывание дерева в коридоре, и грохот машин, и думал, что все это могло бы заглушить другие звуки; и все это время она опиралась на локоть со сползающим с ам-форы бедер одеялом, черные волосы спадали на руку, на которую она оперлась головой, так что свет мягко проникал в подмышку и обхватывал ее левую грудь, и с любопытством смотрела на него, пока он раздевался и складывал одежду на стул. Он посмотрел на нее пару раз, и когда он на нее смотрел, она улыбалась откровенной кривой плотской улыбкой, которая была слишком велика для ее рта.
— Так хорошо смотреть на тебя, — сказала она тихо. — Иди сюда.
Она подвинулась, чтобы ему хватило места, и отбросила одеяло; длинная линия прямо от подмышек исчезала в закруглении бедер — вытянутого мягкого футляра в форме сердца вокруг черного блестящего треугольника. Осторожной рукой, казавшейся прохладной по сравнению с его жестким теплом, она взялась за него, и когда она сделала это, соски ее скользнули по его коже, сбоку, легко и шершаво, как кончики пальцев по шелку. Потом она притянула его к себе, и его правая рука оказалась под ее затылком и плечом. Она протянула руку и выключила свет, и в темноте его правая ладонь лежала у нее на груди, а кончики пальцев левой скользнули между ног, по волоскам. Тогда она бросилась на него, как хищный зверь, обхватив ногами, и он почувствовал, какая она горячая, и что таится глубоко внутри, как будто во впитавшем дожди теплом источнике среди мягких кочек трясины.
Она дотронулась языком до мочки его уха и шепнула:
— Думаешь, я такая ужасная, это со мной уже несколько дней, не знаю, что на меня нашло, не знаю, что с этим делать.
— Я знаю, — ответил он и как будто запустил пальцы в маленькую, теплую и гладкую чашу, полную сладких персиков.
— Подожди, — сказала она потом, так запыхавшись, что ей было трудно говорить, — подожди, я сейчас.
И она легла, подтянув колени к груди, оставив лодыжку у него на талии, а рукой плотно обхватив его за шею и дышала ему в ухо, и их мнения по этому поводу полностью совпали, и оба они думали об этом совершенно одно и то же, как будто играя, и медленно, но с силой и абсолютно забывшись, пока в конце все не стало просто сильно и второпях, прибой все бил и бил в пещеру, где его ждали нежные, теплые волны грота.
Они лежали неподвижно и слышали, как оба французских офицера прошли мимо по коридо-ру, тихо и дружески разговаривая, и отодвинули занавеску в сторону, и зашли в свою каюту и задвинули занавеску, гремя кольцами. Голоса тихо и нечетко доносились через вентиляционное отверстие под потолком, бормотание доверительности.
— Это не навечно, знаешь, — прошептала она и засмеялась ему в ухо.
— Но ненадолго же было, — сказал он и замолчал, лежа на спине в узкой кровати, неудобство которой он только сейчас начал по-настоящему осознавать. — Как ты поместилась? — спросил он.
— Под тобой, — шепнула она.
— Ты хорошая и открытая, — пробормотал он темноте и тонкой полоске света, которую отбрасывала на потолок щель в соседнюю каюту. — Ты свободна от предрассудков и кокетства и ты не боишься. Как ты стала такой?
— Я тренировалась, — сказала она. — Не беспокойся по этому поводу.
— Мне никогда не было так хорошо с кем-то в первый раз. А со мной это было так давно. Было ли мне вообще так хорошо с кем-то.
— Было, — шепнула она.
— Никогда не было так хорошо с самого начала.
— Нужно, чтобы люди не так истерично друг другом интересовались, — шепнула она. — I like you a lot though. Так ты сказал, когда мы