Байки книготорговца - Елена Нещерет
А еще я виновата, потому что человек искал безопасности и не мое дело было его учить и тем более не нужно было насмехаться. Носители распространенных заблуждений не виноваты в том, что лично тебе с этими заблуждениями приходится сталкиваться по десять раз на дню. Но это помнишь примерно до восьмого человека, а дальше включается злой режим и желание надрать уши.
Однако самая отвратительная разновидность этого подтипа – психологи-идеалисты. Эти откуда-то достают связку популярных терминов и чуть что начинают ими размахивать, чтобы убедить остальных, что литература на сложные темы может травмировать. Из всех встреч с ними запомнился какой-то особенно мрачный и карикатурный случай.
– Ищу книжку для девочки двенадцати лет. Интересную.
– Больше реализма? Больше сказки?
– Ну давайте больше сказки, они сейчас любят фэнтези.
– «Лампешка»? Там девочку разлучили с отцом после того, как по их вине не зажегся маяк и разбилось судно, и девочка стремится к отцу обратно, и на этом пути с ней случается куча захватывающих приключений, а еще там есть таинственный дом с чудовищем, и русалки, и…
– Нет. Это травмирует ребенка. Сформирует паттерн, что дети ответственны за действия взрослых.
Здесь, видимо, меня глаза выдали – стали квадратными, потому что я даже не успела ничего возразить, как посетительница решила добавить:
– Я психолог, поверьте, я разбираюсь.
И взяла «Снежную королеву» издательства Voicebook, такую ультрадетскую, с картонными страничками. Сокращенную до предела. И вот здесь я не стала спорить, не начала показывать другие комфортные, безопасные и даже при этом классические вещи, потому что почувствовала некоторую тщетность бытия, попытавшись представить шестиклассницу, которой дома разрешены только книжки с пометкой 0+ (оставим пока больную тему о возрастных ограничениях в принципе). Может быть, у нее там до сих пор розетки заделаны заглушками с розовыми котятками, обедает она за высоким стульчиком и в детском фартучке, а спит в колыбельке? Жутковато как-то, честно говоря.
Собственно, иногда с неистовой силой рвутся наружу сомнительные шутеечки вроде: «Наверное, никто в вашей семье не может умереть без разрешения и заболеть не по плану», и стоит однажды открыть собственную лавочку только для того, чтобы со спокойной совестью их шутить. Естественно, это обидно и даже больно, естественно, это совершенно некорректно, но зато очень хорошо напоминает, что мир не поддается контролю, как бы этого иногда ни хотелось.
Вернемся к нашей энциклопедии. Третий тип – противоположность второго. Эти хотят от детской книжки полного реализма и в принципе соответствия действительности. Поэтому под запретом фэнтези и бóльшая часть сказок, а если ребенок еще мал для сложных сюжетных книжек, то в его книжках-картонках и книжках-погремушках не должно быть вымышленных существ, а настоящие звери обязательно должны быть показаны реалистично. С этими персонажами абсурд тоже часто доходит до высшей точки. Вот, например, однажды в магазин зашла молодая, может, даже младше меня, мама с дитем лет полутора.
– Где тут у вас детские книжки?
– Здесь, – говорю, – и вот эти по цене издательства, тут вот плюшевая игрушка знакомится с настоящими зверя…
– Там медведь! Почему он к нему подходит?! При виде медведя надо спасаться!
Я в некотором оцепенении рассудка выдала первый попавшийся контраргумент, но он оказался неподходящим:
– Как давно вы на улицах Санкт-Петербурга видели живого медведя?
Мамаша тут же отобрала у дитя книжку, которую то уже пыталось полистать и погрызть, подхватила его на руки и через плечо бросила, удаляясь:
– Все с вами понятно. До свидания!
И еще среди этого типа родителей очень популярно убеждение, что, если ребенок что-то увидел в книжке, он немедленно кинется это повторить, и никому не поздоровится, когда дети станут колдовать или, не приведи боже, начнут летать.
К этому же типу примыкают фанатичные, без критического мышления религиозные цензоры, которые в любом описании магии видят угрозу чистоте духовной жизни читателя, что ли. Это древнее убеждение, из времен, когда детская литература была жестко изолирована от взрослой, а дети в зависимости от происхождения воспринимались либо как безвинные ангелы, которым не стоит касаться всей житейской грязи, либо как плоды порока, которых надо наставить на путь истинный, а значит, не подавать дурных примеров.
Четвертый тип – сознательные граждане. Казалось бы, давно уже нет Советского Союза, и лет пятьдесят никто массово не проповедует ловлю шпионов, а легенда меж тем живехонька, и родители, недовольные тем, что нашего исконного мало, нападают на книготорговцев. Причем «наше исконное» может быть в расширенном виде – и все то, что сознательные граждане любили в своем детстве, и русские народные сказки, и школьные классики. Я вижу только хорошее во внимании к русскому фольклору, в интересе к русскоязычной литературе, так что с сознательными гражданами могла бы найти общий язык, если бы не их глухая ограниченность. Эти люди в одном предложении могут сказать «Ненавижу евреев» и «Почему у вас нет сказок Маршака, какой позор». Однажды не в магазине, а на выездной торговле на ярмарке выходного дня, стоя за прилавком маленького питерского издательства «Гудвин», выросшего в каморке над цехом в типографии «НП-Принт» в Печатном дворе, который не закрывался и не останавливался в блокаду, поймала шедевральную сценку.
Идут косяком дед и две бабки, по виду примерно лет по семьдесят или даже больше. Пристально смотрят на мой столик:
– Издательство «Гудвин». Ага. Не наше. Спонсоры у вас кто?
– Мы независимое петербургское издательство…
– Это вы сейчас. А открыл вас кто?
– Совладелец типографии «НП-Принт». На «Чкаловской», прямо в Печатном дворе, который, кстати, в блокаду…
– А почему у вас книжки к России не имеют никакого отношения?
– Имеют, еще какое. Они на русском языке.
– А почему сказки неизвестно о чем? Нашу классику печатать надо.
– Классику печатают десятки других издательств.
– А ваши книжки о чем?
– О дружбе в основном.
– О дружбе, простите, с кем?
– С окружающими, с соседями.
– Ага. С соседями. По камере.