Противоденствие - Томас Пинчон

— У нас определенно есть основания держаться подальше от этих парней, — кивнул Линдзи, скривившись. — Нет сомнений, они вообразят, что мы опять посягаем на их «небесное пространство». С учетом отнюдь не пустячной степени утирки носов из-за тех польских контретанов[89] — хотя определенно не из-за какой-либо оплошности с нашей стороны — тем не менее по этому поводу нам лучше договориться о легенде до того, как они нас перехватят, что, судя по всему, может случиться с минуты на минуту — э-э, на самом деле... — Неожиданно яростный толчок сотряс «Беспокойство» по всей его конструкции — русское судно отнюдь не учтиво пристало к его борту.

— Ох, ж-жижа, — пробормотал Рэндолф.

— Эй, на борту! Летуны баллонные! — Капитан Паджитнов был льновлас, спортивен и решительно радостен — вообще-то, гораздо выразительней, нежели того требовали небесные дела. — Опять на меня скок! Что такое? Я для это слишком старый? — Его улыбка, будучи, вероятно, непримечательной на поверхности Земли среди, скажем, сборища полоумных, здесь, на тысячах футов в воздухе и вдали от любого аванпоста Разума казалась куда более зловещей, нежели целая фаланга винтовок — очевидно, турецких «маузеров» последней модели, — как и огнестрельного оружия, определяемого далеко не с такой легкостью, каковое его экипаж ныне наставлял на «Беспокойство».

— Наши собратья по небу! — приветствовал их Рэндолф как можно невозмутимее.

— Куда собрались? — громыхнул русский командир через громадный рупор из китайского серебра.

— На юг, как видите.

— Власти только объявили Зону Общей Экстремальности, — Паджитнов, помавая рукой, дабы очертить широкий сектор замерзшей местности внизу. — Возможно, пожелаете отклониться.

— Власти? — поинтересовался Линдзи с пылом, словно бы признал имя близкого знакомого?

— И. Г. Л. У. О. О., — пожал плечами русский командир. — Мы не обращаем на них внимание, а вы, может, и да.

— Что за экстремум, — осведомился Рэндолф, — не сообщили?

Московитских воздухоплавателей скрутило от зловещей веселости.

— В том месте России, где я вырос, — наконец сумел выговорить капитан Паджитнов, — все звери, будь даже крупные или опасные, носили имена — медведи, волки, сибирские тигры.... Все, кроме одного. Была тварь, которой боялись все остальные звери, даже люди, потому что если тварь находила их — она их ела, не обязательно сначала убив. Она ценила боль. Боль была как... соль. Приправы. Эта тварь — у нас для нее имени не было. Никогда. Понимаете?

— Боже правый, — прошептал Линдзи своему шефу, — мы же только спросили.

— Благодарю вас, — ответил Рэндолф. — Мы проследуем с сугубой осторожностью. Можно ли помочь вам в какой-либо незадаче с припасами? с чем угодно, чего вам уже начало не хватать?

— Уважения к вашей слепой невинности, — улыбнулся его заклятый антипод — уж не впервой, ибо сей обмен любезностями стал у них ритуальным. «Большая игра» принялась дрейфовать прочь, ее капитан и старшие офицеры оставались у лееров мостика и о чем-то совещались, глядя вслед «Беспокойству». Когда корабли разошлись почти за пределы слышимости, капитан Паджитнов помахал и крикнул:

— Бон вояж![90] — голоском крошечным и жалобным в огромности арктического неба.

— Ну, и что же это было? Если они пытались нас отпугнуть...

— Отряд Ворманса не поминали, как вы заметили.

— Дело тут в чем-то другом, — произнес Майлз Сплошалл, единственный член экипажа, похоже, принявший предупреждение близко к сердцу, возвращаясь, когда другие ребята возобновили собственную деятельность, к приготовлению дневной трапезы, а Пугнакс вновь сунул нос в страницы романа-фельетона м. Эжена Сю[91], который он, судя по всему, читал во французском оригинале.

И вот они проследовали в Зону Общей Экстремальности, держа у устройства Теслы ухо востро и тщательно озирая бесцветные пустоши под собой. И далеко не один час, еще долго после ужина, их загадочная соперница — «Большая игра» — висела вдали, но неотступно по их правой скуле, красная, как про́клятый рубин, представляющий третий глаз в челе какого-нибудь идола непостижимого.

Совсем ненамного разминувшись с перехватом парохода Экспедиции в Исафьордюре, ребята вновь повернули на север, продолжая свою погоню, однако отчего-то при каждом шаге совсем ненамного упуская судно, то ввиду противного ветра, то из-за ошибочного сообщения по беспроволочному аппарату или задержки в порту по причине опоздания на борт какого-нибудь члена экипажа, кто оказывался в лучшем случае призрачным, «лишним человеком» из арктического мифа. Знакомая тут байка. Но не менее тревожащая, ибо — время от времени — казалось, что и в экипаже «Беспокойства» есть лишний член, хотя сие никогда не отмечалось при утренней поверке. По временам кто-нибудь из ребят, бывало, понимал, разумеется — слишком поздно, — что лицо, с каким он имел дело, ни в коем случае не было лицом истинным — или даже тем, которое он узнавал.

Однажды «Беспокойство» прибыло к маленькому поселенью внизу, на улицах и переулках коего толпились, казалось, восковые фигуры — до того недвижны были они в своем вниманье к исполинскому летательному аппарату, ползшему над ними.

Рэндолф Сент-Космо принял решение предоставить сход наземь.

— Это северный народ, не забывайте, — рекомендовал он. — Маловероятно, чтобы они приняли нас за богов или что-то в этом духе — в отличие от той клиентуры в Ост-Индии в тот раз.

— Ну не парадиз ли то был! — воскликнул Дарби Сосунг.

После того как корабль приземлился и пришвартовался, ребята кинулись на сушу, горя желаньем потратить свое жалование на все, что угодно.

— Это бирюза?

— Мы зовем это Голубой Костью. Сохраненные останки действительных доисторических мамонтов, а не подкрашенный бонзолин, какой найдете дальше к югу.

— А это.

— Это миниатюрная копия инукшука, который на самом деле стоит на линии хребта далеко в глубине суши, камни навалены грубо в виде человеческой фигуры — не пугать чужака, а направить его на местности, где вехи либо слишком редки, либо чересчур многочисленны, чтобы держаться прямо.

— Похоже на мой обычный день в среднем.

— Быть может, поэтому эти копии и продаются в таких количествах. Ибо любой день, даже в больших городах юга, может за миг превратиться в глухомань.

Время от времени в предстоявшие им трудные дни всем ребятам выпадало глядеть на загадочную миниатюру, каковую каждый приобрел: изображала она далекое расположение камней, которого, вероятно, ему никогда не суждено будет увидеть, и стараться ухватить взглядом — даже при такой степени косвенности — хоть какое-то выражение истины, лежащей за мирским.

«Этьенн-Луи Малюс» назвали в честь инженера Наполеоновой армии и физика: в конце 1808 года он, глядя сквозь кусок исландского шпата на закат, отражавшийся от окна Люксембургского дворца, открыл поляризованный свет. Судно построили из дуба и железа, 376 футов и 6 дюймов длиной, с навесной и шлюпочной палубами, двумя мачтами, двумя грузовыми стрелами