Противоденствие - Томас Пинчон

Плывя на север в долгом своем рейсе к побережьям «Исландии», к обитаемым утесам из льда, те, кто действительно не стояли на вахте или спали, сидели на кормовом подзоре, наблюдали, как от них отпадают более нижние широты, играли на мандолинах и концертинках из красного дерева и пели:

Передавали по кругу слухи — Капитан вновь обезумел, ледовые пираты охотятся на «Малюс», как китобои, а если поймают, команде выкажут еще меньше пощады, — кое-кто верил, будто их экспедиция разыскивает новое месторождение исландского шпата, чистого, как легендарные кристаллы Хельгустадира, чище чего бы то ни было, ныне извлекаемого из Миссури или Гуанахуато... но то было лишь одно подозрение из многих. Возможно, исландский шпат был тут вовсе ни при чем.

Однажды мимо поплыли стены зеленого льда, почти незримые в северных сумерках. Судно приблизилось к зеленому мысу, отвесным зеленым стенам льда — ближайшая к воде зелень также являла себя ароматом, морским запахом глубокого гниенья и воспроизводства.

За прибытием «Малюса» из дома своих предков на острове, сразу на другой стороне выступа от поселка, следила Констанс Персвятоу, ставшая ныне легендой, хоть сама и не претендовала на почтение даже среди местных. Когда требовалось, она могла позировать с теми, кто здесь наиблагороднейшие, супротив сияющего ледового неба, словно бы встревоженно высовывалась из некой портретной рамы, глаза просили не помощи, но пониманья, жилы на шее очерчены титановыми белилами, в три четверти сзади, а лицо показано всего лишь серпом, умбра зачесанных волос и вескость черепа, латунная тень любезно повернута к открытым полкам без стеклянной дверцы — с книгами, расставленными на них так, чтобы отбрасывать назад образы некоего лица, — лишь эта спинная окончательность. Так написал ее портрет внук Егер: стоит в свободном простом платье с набивным рисунком тысячи цветов зеленым и желтым, видимая словно бы сквозь пыль — пыль другой вспомненной страны, наблюдаемую на исходе дня, поднятую посредством ветра или лошадей с тропинки за обнесенным стеною садом... фоном фахверковый дом, крутые щипцы со многими углами, отбегающие в ящеричную чешуйчатость серой черепицы внахлест, сияющей словно бы от дождя... глухомань крыш, неисследованные просторы, тянущиеся как бы к закату....

Здесь дожили сказанья первого тысячелетия, первая стайка сбежавших изгоев, еще не преследуемая никаким посулом Христова возвращения, думали они лишь о мстителях с топорами, гнавшихся за ними, отплывали к западу, самоубийственно бодрые, чуть ли не беззаботные... сказанья о Харальде Суровом, сыне короля Сигурда[92], как плыл он на север, влекомый необъяснимым желаньем, все дальше с каждым закатом от каких бы то ни было удобств, от всякой доброты, к ужасной грани, лишь в считаных гребках весел от паденья в Гиннунгагап — бессветную бездну, мельком прозреваемую сквозь северные безвестности: годами сообщали о ней затерявшиеся рыбаки, грабители, одержимые Богом беглецы.... Харальд перекинул румпель, гребцы двинули назад веслами, роковая окружность прокатила мимо них сквозь туман, и Харальд Хардероде, придя в себя как раз вовремя, с того мига непрошенной милости, когда край мира уже остался у него за спиной, осознал больше, чем, возможно, ему хотелось, про желанье, — и отрекся от желанья, покорившись долгу пред историей и кровью. Что-то позвало его из той парящей громадности, и он ответил — во сне, а в последний миг пробудился — и отвернул. Ибо в древнем языке северян «Гап» означало не только сию конкретную пропасть, ледовый хаос, из коего воздвиглась сквозь исполинский Имир Земля и все в ней, но и распахнутый человеческий рот, смертный, кричащий, вопящий, выкликающий, зовущий назад.

Так повествует Адам Бременский в «Historia Hammaburgensis Ecclesiæ»[93].

А эта нынешняя экспедиция, если и не отправленная официально аж до самого Гиннунгагапа, должна тем не менее признать его присутствие там впереди, в тумане, в возможном потемнении водного неба в день оный к отражению мифического Нутра, случай — в сей день и век — сплыть с поверхности Мира, втянувшись в иной, тороидный Божий промысел, топологически современнее, нежели какой бы то ни было простой диск или сфероид.

Ко времени Харальда Хардероде некогда ужасная пустота уже была едва ли останцом, туманным осадком сотворения мира и высокой драмы эпохи Имира-Аудумлы, боле не пересеченье льда Нифльхейма и пламени Муспельхейма, а обломки гибельного рождения[94].

Хотя прародители Персвятоу и могли предпринять некую подобную экспедицию, все — до сей поры — отыскивали причины этого не делать. Предполагался даже заговор предков — против будущего, определенно против сего странствия.... Деньги Персвятоу пришли от исландского шпата — семейство владело обширными месторождениями его по всей Арктике: они были кристальными воротилами еще с тех пор, как в Исландию прибыли в конце XVII века первые Персвятоу, при кальцитовой лихорадке, начатой знаменитым появлением в Копенгагене двупреломляющего минерала, привезенного моряком, обнаружившим такие где-то возле залива Рёрфорд.

Когда объявилась Экспедиция Ворманса, внук Констанс Егер Персвятоу каждый день в бредовом манкировании своими обязанностями отправлялся на пароме на большую землю, бросив мольберт и кисти, нанимаясь на любую случайную работу на пристани ради этой научной публики с их странными выговорами нижних восьмидесятых. Родители его, на день раньше в его жизни, чем он бы мог их помнить, «удалились» к югу, в ту область моряцких баек и неподтвержденных странностей, и Констанс — безрассудная, неспособная сдерживаться, даже провидчески зная, как от нее это и ожидалось, что он, как только удастся ему, последует их примеру, если не в точности их пути, — стала ему всем домом. Конечно же, он уедет — то было лишь предсказанием — оно не могло помешать ее любви. Он проберется зайцем на «Малюс», отплывет в море с Экспедицией Ворманса, как Констанс знала и опасалась, что настанет такой день, когда он на каком-нибудь судне отчалит — неизбежно. Никто в команде или среди ученых не попытался ему препятствовать — не стало ль уже обычаем в таких экспедициях, чтобы увязывались за ними надежные туземцы, зачастую лишь в некоем свойстве маскотта? Когда ж он наконец действительно обогнул Мыс и вышел в море, ему суждено было увезти с собой