Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
прикосновение, да, это было —
видение, кто может сказать, о чем — собачий лай,
для чего
видение, прикосновение в ночи, стук
сердца и никаких слов — родник —
обнаженная жизнь —
Так лает, так стучится в дверь судьба —
жизнь, точно
недвижное падение в музыку —
в водоворот звуков,
имеющих название: жар души, красота, останься, завтра — смерть, самопожертвование, самоцветы, Сандокан» —
— Осторожно, — сказал им сторож. Они наткнулись на него у лестницы, видимо, он дежурил у выхода на платформу. — Очень возможно, что бешеный.
— Кто, — сказал репортер, — этот пес, что ли?
— Да. Они прибегают из туннеля, этот сегодня уже пятый.
— Раз лает, значит, не бешеный, — сказал Хуан, который читал жизнеописание Пастера. — Пес, страдающий водобоязнью, — существо издыхающее, глаза у него налиты кровью, и кусает он потому, что не может плакать.
— Вы шутите, а вот тяпнет за ногу…
— Пятый за день? — спросила Клара. — А откуда они берутся?
— Не знаю, уже несколько дней такое творится. Вон смотрите, тащится.
Инстинктивно они отпрянули. Пес брел по платформе, тощий и лохматый, голова опущена к земле, язык болтается тряпкой. Немногие пассажиры, ожидавшие поезда на платформе, закричали, чтобы привлечь внимание дежурного, и тот суетливо замахал шваброй. Пес остановился метрах в двух от швабры и одышливо заскулил. Вполне мог оказаться и бешеным. Из глубины туннеля ему приглушенно ответил лай.
— Как они сюда попали? — сказала Клара, прижимаясь к Хуану.
— Эти куда только не влезут, — сказал дежурный, не сводя глаз с пса. — Я уже десять раз звонил на центральную станцию, чтобы прислали живодеров и отстреляли собак, да там, видно, спят. А еще эта заваруха с поездами, в Агуэро поезда столкнулись, ну и жизнь пошла.
— Наверное, бегут от жары, — пробормотал Хуан. — А может, от тумана. Спускаются в темноту. Но почему лают, почему у них такой тоскливый вид?
— Бедный пес, — сказала Клара, глядя на собаку: та, тяжело дыша и дрожа, легла на край платформы и озиралась.
— Не бешеная, так сбесится, — сказал репортер. — От жажды и от страха. Че, погляди-ка там, в глубине, в глубине туннеля.
Из глубины туннеля, почти у самой земли, на них смотрели два глаза. Секунда-другая, и показался белый ком — из туннеля бежала собака. Послышался гул — с запада шел поезд.
— От него же мокрого места не останется, — сказала Клара. — Может собака уйти от поезда?
— По обе стороны путей есть узкие тротуары. Пойдем, это наш.
Они сошли с лестницы, прошли мимо дежурного, который со шваброй наготове не отрывал глаз от пса. Поезд быстро приближался и, подходя к платформе, дал свисток. Клара с Хуаном глядели на пса: животное не трогалось с места, безучастное ко всему, только чуть подрагивала голова. Дежурный кинулся к нему и хрястнул шваброй поперек туловища; он хорошо рассчитал: пес рухнул на рельсы за секунду до того, как поезд промчался по ним, и псиный вой, как и крик Клары, потонул в визге тормозов и лязге железа.
V
— Смотрите.
Продавец Лопес с видом энтомолога демонстрировал вырезку из газеты «Ла Насьон».
«Население предупреждают, что до результатов анализов, которые в настоящее время проводятся Министерством общественного здоровья, —
он читал и прищелкивал языком, внутренне осуждая,
откашливался, —
не следует употреблять в пищу грибы, появившиеся вчера вечером, в очень небольших количествах, в столице».
— Ну, сеньор, это уже конец света.
— Что — грибы или то, что их нельзя есть? — спросил Андрес со вздохом.
— То, как об этом сообщают. Лицемерие, сеньор Фава, — вот как я это называю. Лицемерие. Пудрят людям мозги. Как будто кто-то собирался есть эту пакость.
Он загадочно понизил голос. Знаками пригласил Андреса (старый продавец — старый клиент) за высокую пирамиду продукции издательств «Сантьяго. Руэда», «Акме», «Лосада» и «Эмесе». Согнулся, разглядывая что-то на нижней пустой полке. Потом выпрямился, торжествующе сопя и оглядываясь по сторонам с невинным видом, и знаком предложил Андресу наклониться и поглядеть. В глубине полки слабо фосфоресцировали серебристые грибочки. Андрес оглядел их с интересом, такие он видел в первый раз.
— От этой грязной сырости, — сказал продавец Лопес. — Пусть рассказывают сказки, я-то знаю, что к чему. В жизни не помню такой жары и такой жуткой сырости.
— Верно, — сказал Андрес. — Липкая к тому же, как Рахманинов. Однако не верю, что эти грибы…
— Верьте, сеньор Фава. Это от сырости началось, от сырости. Я говорю сеньору Гомаре: надо что-то делать. Смотрите, как книга покоробилась, на что это похоже…
Андрес взял в руки том под названием «Радуга», книга была мягкой и пахла жиром.
— Никогда не думал, что книга может гнить, как человек, — сказал он.
— Ну уж… — Продавец, похоже, был шокирован, — гнить — есть же слова, вполне пристойные,
обозначающие то же самое,
но эта молодежь, как она любит —
просто для эпатажа, только и всего —
Андрес расхаживал по просторному залу в нижнем этаже книжного магазина «Атенео». «Студенческие годы, — думал он, вытирая ладони, — мои жалкие песо, бумажки по пять песо… А здесь все как тогда. Какую книгу я купил первой? Не помню —
но не помнить — все равно что убить, предать. В один прекрасный день я пришел сюда, вошел в эту дверь, нашел продавца, попросил книгу —
а теперь не помню, какую».
Прислонившись к красноватой колонне из словарей Касареса, он закрыл глаза. Постарался вспомнить. Голова закружилась, и он открыл глаза. Тихонько стал насвистывать: