Конвой - Торстен Юнссон

привычны и уже не замечались, в лунном свете они снова становились руинами. Асфальт проезжей части был чисто подметен и, серо-белый, оставался единственным, что выглядело по-летнему; но чтобы добраться до него, нужно было вылезать по хрустящим кучам кирпича. Ничего из того, что они ожидали той ночью, не случилось, и они сидели у окна и ждали, все трое, и говорили немного. По всей Варшаве под сухим хрустом осколков кирпичей лежали тела товарищей; сухой звук ксилофона, как будто стреляли по фарфоровому рококо, тонкий, но пронзительный, потому что проникал через подошвы во все тело постоянно вытаптывавших этот звук людей; мелко и тонко хрустящие под нависающими, крошащимися, как печенье, массивными стенами из армированного бетона, разнесенными бомбардировкой, и среди разбитых парадных построек старого города и обширной нетронутой четырехугольности нацистской тюрьмы; но хрустящие обломки кирпичей всегда напоминали о товарищах, лежащих под ними. Выбираться на улицу из ворот домика на углу нужно было через кучи обломков, и хотя под таким тонким слоем никого не было, во время ходьбы по ним это все равно ощущалось.

Он сидел вместе с обоими стариками у окна с поднятыми шторами — поднятыми, чтобы дом казался брошенным на случай, если кто-то придет проверить, — и смотрел на маленькие кучки кирпичей и чисто подметенный асфальт проезжей части и на большие кучи кирпичей и на поднимавшиеся лесенкой остатки фасада, все еще стоявшего на другой стороне улицы. Мадонна стояла на склоне из битого кирпича и серебристо и серьезно светилась в лунном свете. Ничего не происходило, ни звука свистков и сапог, ни приглушенного полязгивания оружия, всегда различимого, когда приближались, окружая, солдаты; ничего не происходило. Это была его последняя ночь в Вар-шаве. Сидя в тишине, он ощущал под ногами су-хой хруст осколков кирпичей. Столько мертвых, сколько мертвых. Однажды, подумал он, когда я найду покой в той стране, до которой осталась одна ночь, я сяду и вспомню, сколько мертвых я знаю. Много.

На трапе позади раздались шаги, он услышал, что они женские. Она прошла в темноте мимо, не глядя на него, и он не обратил внимания на короткую юбку, и когда она встала у релинга спиной к нему, он тихо спросил:

— Лена, это ты?

И вновь оказался на борту, и умиротворенность гавани окружила его. Он узнал девушку. Она повернула голову и сказала:

— Вот ты где. Я тебя везде искала.

Ее обыденный, как бы сам собой разумеющийся тон показался ему чужим.

— Да? — спросил он.

— Я ходила и везде искала тебя.

— Я был… Есть столько всего, кроме этой гавани. Я был там.

— Зачем? Я вижу, что ты меня избегаешь.

— Если и избегаю, — сказал он, — это несущественно. Столько всего другого.

— А где ты? — спросила она. — Я не знаю, куда ты отправился.

— Я там, где мой дом.

Она подошла и встала перед ним. Он смотрел на ее лицо, белевшее в темноте, но не поднялся.

— Мы не можем ночью быть вместе в моей каюте, — сказала она. — На корабле такая тишина. Мне нужно помнить о своей репутации. — Она тихонько засмеялась. — Тони, — сказала она серьезно. — Не будь так далеко. Приходи ко мне. Потрогай, — сказала она и взяла его за руку. Подняла ее, раздвигая мягкие, прохладные бедра. — Чувствуешь, как это?

Там было тепло и как будто лопнул спелый фрукт, сочащийся сладостью, но это не имело к нему никакого отношения.

Он сказал:

— Да, это ты.

— Ты чувствуешь что-то похожее? — спросила она.

— Это не я, — сказал он. Его теплые влажные пальцы лежали на ее ляжке, как будто на колонне в тени.

— Ты так близко ко мне, — сказал он и когда она пошевелила ногой, почувствовал, как она почти незаметно двигается, теплая, к его указательному пальцу. — Не жди от меня ничего, — сказал он. — Я посидел и вспомнил: все те, кого нет, значат очень много. Садись, — нетерпеливо сказал он. — Рядом со мной хватит места. Здесь довольно удобно. — Он вытащил руку из-под ее юбки и сидел, держа ее на весу, не зная, куда ее деть.

Она села, не ответив, и, чтобы поместиться, наполовину повернулась к нему спиной. Он оперся рукой за смотанный канат, на котором сидел; шершавый на ощупь, серый, полный соленой влаги.

— Из Польши я приехал через Швецию, — сказал он. — В гавани Стокгольма тоже огни вокруг воды, как здесь, хотя и намного меньше. Я не видел огней над водой с того дня.

— То одно, то другое, — сказала она. — Лишь бы уйти от меня.

— Forget it, — сказал он. — Forget it, forget it. Всегда есть что-то, что надо забыть.

— Ты такой издерганный, Тони.

— Я такой, какой есть. Говорю как есть. Я говорю все, как есть. Теперь я с тобой разговариваю. Раньше я этого избегал.

— А недавно. Тогда ты тоже говорил, но это звучало иначе.

— Кэтрин, — сказал он. — Я не знаю, где я. Вот о чем я говорю. Я хочу встретиться с тобой снова, когда будет по-другому.

— Дай мне сигарету, — сказала она.

Огонь осветил ее лоб и уголки глаз, когда она смотрела вниз на сигарету, но рот был закрыт рукой.

Потом бумажная спичка лежала и тлела на палубе, в темноте, которую оставила после себя. И в этой темноте он сказал:

— Нет никого, с кем бы я был так близок, как с тобой; с того момента, как товарищи приказали мне уехать. Теперь я опять это знаю.

— Да, это хорошо, — ответила она. — Теперь мы знаем. — Сигарета разгорелась, и она продолжила: — Я думаю, в Америке будет здорово. А ты?

— Я не знаю.

— Я пойду покупать одежду, — сказала она тоном, от которого он закрылся. — В «Сакс» на Пятой авеню и в «Джей Торп», и к Рассеку. Я читала, я знаю места. Потом пойду в ночной клуб, слушать Фэтса Уоллера[132] и Коулмена Хокинса[133], в первый же вечер в Нью-Йорке. А ты, куда ты собираешься?

— Я совсем не знаю.

Ее наполовину выкуренная сигарета описала нетерпеливую светящуюся дугу через релинг, и в тишине они услышали, как она зашипела о воду.

— That’s the end of it[134], — сказала она. — Ты себе не представляешь, как я тебя разочарую, — добавила она и рассмеялась.

— Я чувствую, что очень далеко, — ответил он, ее теплое плечо касалось его в темноте.

— Это неправильное слово, — сказала она. — Ты близко, и в каком-то смысле оскорбителен. И все-таки я не воспринимаю это так. Тони, я не могу сделать, чтобы ты перестал мне нравиться, и теперь мне жаль