Противоденствие - Томас Пинчон

— Ничего голосом — сплошь шип, змея, мстительная, безжалостная, — неистовствовали они. Другие свидетельствовали о языках давно мертвых для мира, хотя, конечно, известных самим сообщавшим.

— Свет в человеческом облике не избавит вас, — якобы провозгласило оно и: — Пламена всегда были вашей судьбою, дети мои. — Его дети— Стоит ли ныне кому угодно выбираться их тех коридоров, расходящихся морской звездою, где страдают они, каждый за своею дверью из дуба и железа, в наказанье, кое несут как условие того ужасного свидетеля?

Поскольку моя собственная роль в роковом препровождении, как я себе мнил, снята со счетов, я намеревался тут же отправиться поездом в Столицу Нации, предоставив прочим оспаривать честь открытия и компенсацию. Поскольку, в любом случае, обязан был доложить Вашингтонскому Лицу, я не предвидел никаких трудностей в подготовке для них précis-а[108] по пути на юг. Тщетная греза! Как только разразился ужас, даже сам путь до станции оказался Одиссей.

Ибо улицы погрузились в безумный беспорядок. Нерегулярное войско в красных зуавских шапочках и брюках, скакуны их растерянны и в ужасе, беспомощно метались с кто знает насколько незначительным приростом тревожности, что наверняка побудил бы их открыть пальбу друг в друга, не говоря уже о невинных штатских. Вниз устремлялись тени высоких зданий в покрасневшем от огня свете. Дамы, а во многих случаях и господа, вопили без передышки, безо всякого очевидного результата. Уличные торговцы — единственные, являвшие хоть какое-то самообладание, — метались, стараясь продавать укрепляющие средства спирто- и аммиак-содержащие, хитроумные шлемы с респираторами, призванные защищать от вдыхания дыма, иллюстрированные карты с якобы нанесенными на них тайными тоннелями, под-подвалами и прочими ковчегами безопасности, равно как и надежные маршруты прочь из города. Омнибус, на который я сел, казалось, едва ли движется, дальние флагштоки на верхушке вокзала неизменно виднелись супротив неба, недостижимые, как сами Небеса. Мимо туда и сюда бегали мальчишки-газетчики, размахивая последними изданиями, иззубренными восклицательными заголовками.

Наконец добравшись до станции, я влился в массу граждан — все пытались пробиться на какой угодно поезд из города, что могли только отыскать. При входе неуправляемая масса нас как-то ссучивалась в одинарную вереницу, после чего со зловещею медлительностью продвигалась виться нитью сквозь мраморную путаницу внутри, окончательный пункт назначенья невозможно разглядеть. Контролеры без мундиров, уличные громилы в замурзанной рабочей одежде, судя по их виду, следили, чтобы никто из нас не нарушал правила, коих, казалось, уже и так чересчур много. Снаружи то и дело не умолкала стрельба.

Часы высоко над нами взмах за взмахом сообщали нам, до чего крепко — и все больше и больше — мы опоздаем.

Сегодня в «Клубе первопроходцев» — в том, что не такой модный, — ища прибежища от тлетворных дождей Округа, пока все клубились в вестибюлях, ожидая, когда ливрейные пигмеи внесут обеденные гонги из китайской бронзы — объявить прославленную Дармовую Полуденную Трапезу. Если кто и наблюдал, как меня время от времени потряхивает, таковые допускали, что сие обычная лихорадка буша.

— Добродень, генерал... мэм...

— Но позвольте-ка, старина ‘Вуд! Чумазые вас еще не угробили? Думал, вы в Африке.

— Я тоже. Сам вообразить не могу, что́ я тут делаю.

— После приключеньица д-ра Джима тут у нас сплошь улочка Причуди, ну. Того и гляди война, что удивляться. — Он принялся цитировать «датские» стихи британского поэта-лауреата с их сомнительной рифмой «вслед» и «вельд»[109].

Я начал замечать — в особенности у ветеранов Южной Африки — этот диалект беспокойства и галлюцинации. Виной ли тому растущее политическое напряжение в Трансваале и громадные количества денег, переходящие из рук в руки от торговли золотом и алмазами? Не вложить ли мне денег в акции Ранда?

За обедом ввязался в потешную беседу о цивилизованном зле в далеких землях.

— Может, в тропиках, — сказал кто-то, возможно, Генерал, — но в Полярной Области никогда, там слишком бело, слишком все математично.

— Но в нашем деле всегда есть туземцы, значит, и там есть туземцы, разве не видите? Мы и туземцы. Любое конкретное племя, подробности его, теряются в общем вопросе: кто трудится на чье благо, — такое вот.

— Нет никогда вопроса. Машины, здания, все промышленные структуры, что мы там ввели. Они эти штуки видят, учатся ими управлять, они начинают понимать, насколько те мощны. Насколько смертоносны. Насколько мы смертоносны. Машинерия может их сокрушить. Поезда могут их переехать. В Ранде некоторые шахты уходят вглубь на четыре тысячи футов.

— Позвольте, ‘Вуд, а не ходит ли история о вас там, когда вы отправили «борхардтом» на тот свет кули или еще кого?

— Он странно на меня смотрел, — ответил я. Дальше в эту историю я обычно не пускался.

— Как это, ‘Вуд? «Странно»? Что это?

— Ну, не буду же я у него спрашивать, что это значит, а? Он же китаец был.

Общество, судорожное, встревоженное, у половины из них если не одна лихорадка, то другая, пожало плечами и продолжило трепетать на другие темы.

— Еще в ’95-м план Нансена в его последнем путешествии на север[110] был в том, чтобы со временем, когда общий груз станет легче, одну за другой убивать ездовых собак и скармливать их оставшимся. Поначалу, сообщал он, другие собаки отказывались есть собачатину, но постепенно приняли ее... Предположим, такому суждено произойти и с нами, в цивилизованном мире. Если «иная форма жизни» решит пустить людей на сходные цели, и, при выполнении миссии сопоставимой безысходности, поскольку ее собственные ресурсы сократились, мы, людские животные, таким же манером просто-напросто истреблялись бы одно за другим, и те, кто еще живы, вынуждены — в каком-то смысле — поедать свою плоть.

— Ох, мамочки. — Генеральша отложила приборы и уставилась к себе в тарелку.

— Милсдарь, какая мерзость.

— Не буквально, значит... но мы же и впрямь пользуемся друг другом, зачастую смертельно, с тем же выведением из строя чувств, совести... каждый из нас знает, что на каком-то рубеже настанет и наша очередь. Бежать некуда — только во враждебную и безжизненную пустошь.

— Вы имеете в виду условия в нынешнем мире при капитализме и Трестах.

— Разницы, похоже, мало. Как еще мы б могли до такого дойти?

— Эволюция. Обезьяна эволюционирует в человека, ну а каков следующий шаг — человек во что? Некий составной организм, Американская Корпорация, к примеру, в каковой даже Верховный суд признал юридическое лицо[111], — новый биологический вид жизни, который способен чуть ли не что угодно выполнить лучше, нежели сам по себе индивид, каким бы умным или могущественным тот