Румынский рассказ - Эуджен Барбу

я там овец; прошло уж лет немало с тех пор, как я пытался развлекать девицу — ту, что высватал тогда Дэнилэ, и я все думал, почему я так и не знаю, встретил я ее иль нет после крестин у дядюшки Матея. Лет девять, а то и больше миновало с тех пор, как попытался я ее увидеть, но и теперь еще в толк не возьму, что тогда случилось на самом деле. Может, был я слишком молод и потому чересчур много надумывал всякой всячины и от этого непонятным делалось понятное. Доехав до деревни, я не пошел к Петре Урару и его жене Виктории. Я направился прямо к дому Паминоде Дэнилэ. Но подожди маленько, снова приближается шпион Марии Терезы. Я уж несколько раз его чуял, только тебе не сказывал.

Рядом с людьми, ехавшими впереди обоза, на низкорослой маленькой лошадке появился человек, о котором шла речь.

— Ты что? — спросил его Мирон. — Или гвоздь какой потерял?

Тот, кого спрашивали, поворотил лошадь и исчез где-то позади обоза.

— Отправился прямо к Паминоде, — снова заговорил Мирон. — Дом его стоял не в ряд с другими, а на отшибе, за выгоном. Миновал выгон, канавы, разделяющие поля, и там, за завесой белых акаций, находился дом Паминоде. Я обошел двор, чтоб отыскать ворота, но не нашел их; забор по самые стрехи. Был полдень, и тишина стояла такая, что постучаться я не решился. Со двора слышался только скрежет — то громче, то тише, и я подумал: должно быть, это собака бегает вдоль забора, и цепь ее скрежещет, волочась по проволоке. Но почему она не лает, удивился я, ведь чует меня — ишь, бегает все быстрее, все беспокойней; а тут она принялась так рваться — цепь зазвенела, проволока загудела, — что у меня самого заболела шея. Потом стук — будто кто-то собаку ударил. И опять тишина, как прежде. Птица пролетела над головою, распластав крылья, и, только миновав дом, задвигалась, захлопала ими. Я не мог ничего разглядеть на дворе — высокие доски забора были наглухо скреплены полосками жести. Подождал еще немного, хоть бы снова услышать скрежет цепи по проволоке — так мне было одиноко под этим полуденным солнцем, жгущим затылок. Но все было тихо. Я надумал уйти в деревню, вернуться сюда ночью и попытаться перелезть через забор. Хоть на собаку посмотреть. Но пошел я к Петре Урару, рассказал ему, что мне надо и что со мной приключилось. Проводил он меня в дом и говорит: «Позовем-ка Викторию, посмотрим, что она скажет, ведь она из рода Пепене». Мы с Викторией ладили. Люди говорили, что мы были друг другу под пару, только не распознали этого вовремя и потому не сошлись и не зажили вместе. Петре позвал ее: «Принеси нам сухих слив да по кружке холодной водицы. Я собираюсь на выгон, четыре-пять дней там пробуду». Виктория принесла сливы и воду, а потом меня и спрашивает: «Ты ищешь девушку, которая вышла замуж, которая не звала тебя и знака не подавала? Через столько лет?» А потом к Петре: «Думаешь, девушка, которую этот человек ищет, есть на свете? И Паминоде, что живет за выгоном в доме, стрехи которого прибиты к забору, думаешь, и в самом деле Паминоде? А если ни Паминоде, ни девушки нет на свете?» — «Как так, Виктория? — спросил Петре, глядя на нее во все глаза. Он залпом выпил воду и растерянно засмеялся. — Ха-ха, все сказки! Ум у тебя крылатый — недаром ты из рода Пепене, да не дури ты хоть ему голову!» Виктория не рассердилась: «Воду ты пьешь, Петре, а сливы не брал. Смотри не простудись, вода ледяная. Предположим, что и Паминоде есть на свете, и девушка тоже. Место на земле для всех найдется. Но ты послушай, что рассказал мне чабан Дудулинэ. Однажды в субботу в полдень поднялась буря, с неба падал дождь из ржавых колосьев и цветов бузины. Буря застала Дудулинэ на выгоне, и он со страху кинулся к Паминоде искать пристанища. У Дудулинэ была при себе веревка. Корова, которую он пас, сорвалась с нее и бежала на одних задних ногах, глядя в небо на цветы бузины. Добрался чабан до дома Паминоде и, зная, что его не пустят, сделал из веревки петлю, набросил ее на доску забора, подтянулся и посмотрел во двор: хотел выбрать подходящее место, куда прыгнуть, чтоб не поломать кости. Но не прыгнул: он увидел цепь — она, позвякивая, болталась на проволоке, а ветер гнал ее вдоль двора из конца в конец. У Паминоде не было, как говорили, даже немого пса! Одним концом цепь уходила в окошко. Значит, кто невидимый в доме дергал ее, чтоб звенела в дни, когда не было ветра! И как увидел Дудулинэ такое, ему уж не страшна стала буря, и он побрел разыскивать свою корову». Петре взял сливу, поглядел на нее и положил назад в миску. «Петре, тебе ведь страшно». — «Сказки, — сказал Петре, вытирая ладони о колени, — должно быть, просто пожалели собаку в такую бурю и спрятали ее в доме. Принеси-ка нам еще водицы!» — «Несу», — и Виктория принесла целое ведерко. «Есть люди, — сказал Петре, зачерпнув два-три раза воду кружкой и выпив ее большими глотками, — есть люди, которые даже собак держат в доме, этому трудно поверить, но я такое слышал». — «Ладно, Петре. Скажем, есть такое, чего на самом деле нету. И я покажу тебе, что такое бывает: Паминоде Дэнилэ, как известно, женился на девушке той лет эдак шесть назад, чуть больше. Допустим, что у них в год рожалось по ребенку. Значит, сейчас у них должно быть пятеро, ну или, скажем, восемь, если предположить, что иногда рождались двойни. Не часто это бывает, но, например, у Букэцикэ — у того, что живет на северной околице, — жена трижды рожала двойню, и все одних девочек. Но мы говорили о Паминоде. Детей у него, скажем, восемь. Значит, старшему сейчас годков пять, а то и шесть, если он родился семимесячным. Тогда как объяснить случай в канун Нового года?» — «Сказки! — промолвил, обращаясь ко мне, Петре. — Много болтают об этой новогодней ночи, только знай, все выдумывают со скуки девицы на выданье». — «Не смейся, Петре, над рассказами молодых, потому что рассказы эти не седеют зимой и не проходят вместе с годами. Слов на день да на час нам не занимать стать, только и слышишь, как их пережевывают супружеские пары!» — «Ха», — ухмыльнулся Петре