Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Петре, дрофу никогда не видывал». Петре теперь уж не пытался, да и не мог двигаться. «Петре, — повторила Виктория, — дрофу трудно и увидеть, а не только что поймать. Хоть взглянуть на нее разок, иначе ни к чему годы, что человеку отмерены. Дрофу нельзя поймать ни летом, ни осенью, да ее и заприметить трудно — стоит себе на краю жнивья на солнышке. А на солнце ведь не дано смотреть. Лишь зимой в гололед ее настигнешь — тогда крылья у нее тяжелеют, и она не может летать, а когда идет, то похожа на курицу. Да и тут поймать ее трудно. Редко какой человек улучит подходящую минуту. Частенько бывает так, что гололед, да нет дрофы, а то дрофы есть, так нет гололедицы. Вели как-нибудь, Петре, чтобы Корбу спел тебе песню про дрофу». Постоял еще Петре так в недоумении, потом усмехнулся: «Ха!» — и вдруг затрясся от смеха. Запрыгали латунные кольца на палке с годовыми отметинами. А Петре хохотал все громче, радуясь, что наконец-то понял. И видны были все его белоснежные зубы, до самого зуба мудрости. Он ударил меня по плечу: «Так, значит, через четверг в Каменном Лесу. Увидишь дрофу летом, ночью и при луне. Когда речь идет о даровом сене, Паминоде и жену из тайника выведет». Посмотрел он на палку с кольцами, повертел ее и сказал удивленно: «Глянь-ка, вот ей-богу, как раз на второй четверг, когда черед Паминоде воровать сено, будет полнолуние». Я посмотрел на заметину, у которой Петре держал большой палец с расщепленным ногтем, и увидел в древесине белую горошину. Петре обвел горошину своим расщепленным ногтем и сказал: «Паминоде начнет косить среди ночи. В это время трава не мягкая от росы и не тронута еще жарою. Мы же доберемся до Каменного Леса позднее, когда семейство Паминоде разбредется по лесу и будет спешить, чтоб его не застал там день. В этот час Паминоде всем прикажет взяться за косы, даже и жене, которую никто не видел». Петре говорил без выражения, точно повторял затверженное за Викторией; только слова без сердцевины были — шелуха одна. «Довольно!» — прикрикнула на него Виктория, которая, как и прежде, стояла у двери не двигаясь. Но была она теперь в длинном красном платье, с красными серьгами, волосы вокруг головы уложены, а в руках плетеный кожаный кнут, пропитанный дегтем. Петре удивленно посмотрел на меня, кивнул на Викторию, даже провел рукою по моей одежде, чтобы удостовериться, что я не изменился — я был все тот же, — потом еще, выпучив глаза, глянул на Викторию и сказал, похлопывая меня по плечу и сам того не замечая: «Так, значит, до четверга на второй неделе». Виктория протянула ему кнут: «На возьми! Давно тебе пора на пастбище». — «Дай-ка мне еще слив», — снова заговорил Петре. «Бери из сундука. Да смотри, как поедешь, не распугай гусей». Прошло немного времени, и я услышал — скачет Петре со двора на улицу. Свистит, хлещет кожаным кнутом дорожную пыль.

Ночью мы с Викторией надышались всласть полынным духом из-под подушки. А утром я проснулся один. Дом был пуст. Я прошелся по комнатам — ничего: голые стены, голые кровати, голые окна. Я направился в комнату, где, как мне чудилось, мы провели ночь с Викторией, — посмотреть, осталось что-нибудь из того, что, мне казалось, было там. Заглянул за печку: палка с кольцами лежала на месте, повернутая ко мне белой горошиной. Поднял крышку сундука — внутри сушеные сливы. По комнате гулял ветер, и я подошел к окну, чтобы закрыть его. Красное платье, скрученное ветром, сбилось на раме в угол. Я вышел во двор. Шел дождик; какая-то женщина бросала траву стае гусей за изгородь. Я подошел к ней сзади и сказал, наклонясь к самому уху: «Я ухожу, приду через четверг, жди меня, потом пойду поглядеть на дрофу в Каменном Лесу». Женщина обернулась: тусклые волосы, острый нос, поджатые губы… То была не она. Подняв ладонь к уху, женщина загородила красные серьги, крикнула: «Ты кто?» Я вернулся назад в свою деревню.

…Мирон поглядел вдаль — вновь что-то почуял, — а потом спросил:

— Ты что, Корбу?

— У меня лошадь заснула, нужно держать ее поближе к людям, чтобы шла вровень со всеми и не отставала, — послышался гудящий голос Корбу. — Близится день, и душа моя к свету тянется.

— Ты на самом деле знаешь песню о дрофе? — спросил незнакомец, когда Мирон молча наклонился, сорвал, не останавливая лошади, пучок травы, понюхал и выбросил.

— Знал я некогда эту песню, — проговорил Корбу. — Только давненько ее не сказывал, и поросла она чужими словами. Нужна бы мне теперь эта песня, да никак не отыщу, где заснул ее источник. Скоро будем у дрофы — бог весть, кто прозвал так те места, куда мы тронулись всей деревней, чтобы избавиться от нищеты и собрать на оброк кукурузу. В самый раз бы мне песней отмерить и сбор и выбор. Там, у дрофы, вся земля золотая от кукурузы. И когда заходит солнце, светло бывает как днем от кукурузы.

— Слышал я, — продолжал незнакомец, — будто ты однажды пел песню о дрофе Петре Урару.

— Петре ни к чему были песни, — ответил Корбу. — Может, хочешь сказать, Виктории, жене его. Ее давно уж нету — прах один. Не говорите мне о Петре. Он солому ценил на золотые слитки. Небесные светила перенес на кол из своего забора. На Викторию же не было годовых отметин. Как и на Корбу, который перед вами. Мирон, тот, верно, пришел к нам в деревню позднее. Но, как он пришел и как у нас поселился, на него тоже не завели зарубок, не было у него сена. Я, видно, согрешил, когда говорил о себе. Однажды Петре сделал зарубку на мою лошадь. Она навалила на свежее сено. Ну он и сделал ей зарубку напротив шпиона Марии Терезы, потому что сено-то было шпионово, а тот брать его потом не захотел.

Корбу подъехал ближе.

— Вот она, песня Петре. А у Виктории, на диво, совсем иная. Даже если взять ее последнюю песню, и то она не будет схожа. Виктория чуяла, что не жилец она на этом свете, даром что многих девушек была моложе. Прошло уже несколько лет, как она ушла от Петре, и поскольку я решил взять ее себе в жены, то и рассказал ей про эти