Противоденствие - Томас Пинчон

Судя по всему, решительный, предприимчивый, мужественный город не сумел отряхнуться от того ужасного всенощного изнасилования, когда «он» вынужден был покориться, сдаваясь — недопустимо, слепо по-женски — объятьям Адского Пламени «ее» возлюбленной. Годы впоследствии провел он, забывая и сочиняя небылицы, и пытаясь вернуть себе хоть немного самоуважения. Но внутренне, глубоко внутри «он» оставался катамитом Аида, плашкетом в распоряжении всех насельников оного, сучарой в мужском платье.

И так вот, в надеждах на то, что его пощадят в дальнейших страданьях, в знак верности Уничтожителю, в духе жертвенной святыни, город воздвиг некоторое количество искупительных строений. Многие из них намеренно сожгли, предпринимались попытки зачернить стилизованные развалины эстетически и интересно. Внимание уделялось Центру, его держали обернутым в плазму защитного невежества, в конце концов простиравшегося до исполинского бастиона молчанья по краю его, одного предела известного мира, за коим лежало то царство, о котором не мог говорить остальной город, как будто сдавши — как часть некоей Плутонической сделки — и сам язык для сего. Поскольку в Городе то была великая эпоха аркостроения, обычно — триумфальной разновидности, — решено было воздвигнуть на каком-нибудь рубеже перехода в запретное царство еще один великий Портал, с надписью «ЧРЕЗ МОЙ ПОРОГ ВО ГРАД СКОРБЕЙ УХОДЯТ — ДАНТЕ»[114], над которой, в каждую годовщину того ужасного события, охватывая небо над гаванью, появлялась бы ночная панорама — не вполне мемориальная реконструкция, скорее абстрактная совокупность движущихся разноцветных огней против синей, отчасти морской тьмы, в каковую зритель мог бы вчитывать что предпочтет.

В описываемую ночь Егер Персвятоу как раз выбирался из городка, но, почувствовав что-то у себя за спиной, повернулся засвидетельствовать трагедию, развернувшуюся вдоль горизонта, поразившись до того, что вспомнил кошмар слишком древний, чтобы принадлежать ему одному, глазные яблоки осветились безжалостно четкими образами в пламенных тонах, столь чрезмерно-яркими, что орбиты и скулы забрали в себя что-то из сего огненного излишка.

Он вдруг потерялся в незнакомой части городка — решетка пронумерованных улиц, как Егер считал было, будто понимает, не являла уж никакого смысла. Решетка фактически исказилась в выражение некой иной истории гражданской потребности, улицы нумеровались уже не последовательно, пересекались ныне под неожиданными углами, сужались в длинные, невыразительные переулки в никуда, круто взбегали в горки, каких не замечалось раньше, и сбегали с них. Он неуклонно двигался дальше, допуская, что, зайдя достаточно далеко, вынырнул бы на перекрестке, который смог бы узнать, но все лишь становилось менее знакомым. В какой-то точке он, должно быть, зашел под крышу, вступил в нечто вроде открытого двора, разваленную скорлупу ржаво-красного и желтоватого мусора, высившуюся на десять-двенадцать этажей над головой. Нечто вроде монументальных врат, необъяснимо древнее и чужеземнее всего, что есть в известном городе. Улицы к сему времени стали сокровеннее, скорее похожи на коридоры. Вовсе не намереваясь, он вскоре уже шел через населенные комнаты. В одном конце преимущественно пустого коридора наткнулся на происходившее собрание. Люди сгрудились у очага, с чашками и стаканами, пепельницами и плевательницами, но повод был более чем светским. И мужчины и женщины не снимали пальто и шляп. Егер робко приблизился.

— Думаю, мы согласны в том, что всем нам нужно выбираться из города.

— Все собрали вещи? Дети готовы?

Люди вставали, готовясь уходить. Кто-то заметил Егера.

— Место есть, если тоже хотите.

До чего остолбеневшим, должно быть, Егер выглядел. Он безмолвно последовал за группой вниз по винтовой металлической лестнице на перрон, освещенный электричеством, где другие — в действительности довольно много других — садились в любопытное массовое транспортное средство из гладкого железа, выкрашенного в темный оттенок промышленного серого, все скошенное и зализанное, с трубами выхлопа множественно выведенными на корпус, по всей длине его бежали огоньки. Егер сел, нашел себе место. Транспорт начал движение, проезжая среди заводских пространств, генераторов мощности, громоздких сооружений машинерии, чье назначение было не таким определенным: иногда там вращались колеса, из выпускных клапанов вырывались пары́, а другие заводы стояли бездейственно, в неосвещенной тайне, — и наконец въехал в систему тоннелей, а как только оказался глубоко внутри, принялся разгоняться. Звук езды — гул и шум ветра — набирал громкости, что отчего-то больше успокаивало, как будто транспорт уверен был в своей скорости и направлении. Казалось, плана останавливаться у него нет — а лишь ехать дальше с нарастающим ускореньем. По временам в окнах необъяснимо мелькали виды города над ними, хотя насколько глубоко они вроде бы должны путешествовать, сказать было невозможно. Либо рельсы тут и там поднимались, чтоб вырваться и вознестись над поверхностью, либо сама поверхность предпринимала глубокие, даже героические заходы вниз на встречу с ними. Чем дольше путешествовали они, тем «футуристичнее» становились пейзажи. Егер ехал в прибежище — что бы это уже ни начало означать — в этом низвергнутом мире.

Кит так и не встретился со своим благодетелем вплоть до тех выходных, когда состоялся матч Йель-Гарвард, в пасмурный и безветренный день в конце ноября, в боковом салоне гостиницы «Тафт». Формально их представил друг другу Фоли Ходок, в спортивном костюме из какой-то конской попоны в клетку насыщенного оранжевого и индигового и цилиндре в тон, сам же магнат был одет скорее как ярыжка из какой-нибудь кормовой компании где-нибудь значительно южнее, а заодно и, вероятно, западнее. На нем также были дымчатые «стеклышки» и соломенная шляпа, чьи поля неизбежно предполагали маскировку, а с головы до пят на нем развевались «ирландские вымпелы».

— Сгодишься, — приветствовал он Кита.

Гора с плеч, предположил сам себе Кит.

То был менее чем сокровенный tête-à-tête[115]. Повсюду в вестибюль и из него забредали и убредали выпускники обеих наклонностей, небрежно жестикулируя пенящимися пивными кружками, спортивными шляпами, гамашами и ольстеретками, ярко выкрашенными в оттенки соперничающих школ разнообразной плотности. Каждые пять минут проворно пробегал мальчишка-коридорный, выкрикивая:

— Г-н Райнхарт! Вызывается г-н Райнхарт! О, г-н Райнхарт!

— Популярный он парняга, этот Райнхарт, — заметил Кит.

— Гарвардская любезность, ей уж несколько лет, — пояснил Срездол Вибр, — коя не проявляет признаков ослабленья. Произнесенная повтором, вот так, она достаточно утомительна, но хором из сотни мужских голосов летним вечером, с Гарвардским двором в виде эхо-камеры? ну... по принципу тибетского молитвенного колеса, повторяйте достаточно, и на каком-то рубеже произойдет нечто неопределенное, но чудесное. Гарвард в двух словах, одним словом, если угодно.

— Здесь учат кватернионам, а не векторному анализу, — услужливо вставил Кит.

Предыгровые страсти бушевали нешуточно. Почтенные профессора Лингвистики, никогда и мяча не бравшие в руки, ревностно напоминали своим классам, что через санскритское krimi и