Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Вряд ли кто-то из присутствующих знал, какие фильмы сделали коротышку русского известным на родине. Здесь, в Калифорнии, его запомнят благодаря чёрной кампании, что вот уже пару месяцев не сходит с газетных полос, под громким девизом «Эйзенштейн – посланник ада».

Политиканы-консерваторы, опасаясь тлетворного влияния коммунизма, раздули пожар умело: начали с открытых писем вParamount, затем наводнили Голливуд соответствующими брошюрками, а под конец добились и специального заседания комитета Фиша. Расследовали ни много ни мало коммунистическую деятельность в Калифорнии – разумеется, с широким освещением в прессе. И нынче каждый в Лос-Анджелесе, кто умеет читать, был в курсе: лохматый еврейчик из Советского Союза, невзирая на белозубую улыбку и fluent English, – очевидная красная угроза. В его фильмах рекою течёт кровь невинных, а озверевшие матросы и пролетарии хлебают её денно и нощно, закусывая блинами.

Игристого на вечеринке было вдоволь (как жаль, что Эйзен не умел пить, а уж тем более надираться до беспамятства!). На героя программы таращились с неприкрытым любопытством, как на экзота саламандру в террариуме: неудачливых режиссёров вL.A. хоть пруд пруди, а вот настоящих Soviets, да ещё таких жестоких, да ещё таких обаятельных…

Делали вид, что сочувствуют несостоявшемуся проекту. Что сожалеют о предстоящем отбытии. И что надеются на скорое возвращение. (Из этих обязательных пунктов состоял каждый второй светский трёп в Лос-Анджелесе.)

– Так вот, вы не думали снять что-нибудь в Мексике?

– Думал. Мексика – моя любимая страна.

Конечно, он врал. Прошедшие полгода надрывал мозг – искал зацепки, лазейки, шансы для будущей картины. Знакомился со всеми, влиятельными и не очень, старался обаять всех. Смешил, откровенничал, играл в теннис: с миллионерами картофельными (из Айдахо) и кукурузными (из Айовы), стальными (Иллинойс) и нефтяными (Пенсильвания). Готов был мчаться хоть на Аляску («Вы же понимаете, сэр, никто не снимет снег лучше режиссёра из России»), а хоть и в Майами («Я вырос на море, сэр, и морская вода у меня в крови»). Но за пределы Штатов его фантазия не вырывалась.

И зря. Зачем толкаться в толпе конкурентов, когда по соседству – гигантский фронтир, без единого деятеля кино на два миллиона квадратных кэ-мэ?

Случайная реплика случайногоsmall talk – последняя соломинка утопающему. Эйзен вцепился в неё с отчаянием обречённого. Ретировавшись с авансцены и оставив на растерзание публике Тиса с Григом, он заперся в кабинете хозяина и принялся за звонки. Время близилось к полуночи; в L.А. – разгар трудового дня.

Задачи было всего две, и обе – для супермена: найти деньги и получить согласие «Совкино».

– Какая к чёрту Мексика?! – не понял куратор Эйзена в Америке, директор советского «Амторга».

– What the hell do you want in Mexico?! – почти дословно спросили и прочие собеседники, от Чарли Чаплина до знакомых толстосумов.

Тут уж Эйзен расстарался. «Амторгу» он спел про колоссальное политическое значение страны, с которой недавно были разорваны отношения, к явному неудовольствию Союза. Чарли – про немыслимую красоту джунглей, что дадут фору любым полинезийским экспериментам Мурнау. Ещё кому-то – про недооценённый рынок Мексики: двадцать миллионов потенциальных зрителей – шутка ли! А ещё – про грядущую славу основоположников мексиканского кино. А ещё, и ещё…

Когда через три часа телефонного соло он иссяк и опустился-таки в кресло (обнаружил, что всё это время расхаживал по кабинету, волоча за собой аппарат с проводом), телефон затрещал сам.

– Меня зовут Эптон Синклер, – сказала трубка. – Я слышал, у вас большие трудности. Также я слышал, что вы хотите снимать Мексику. Думаю, мы найдём финансирование. Трёх месяцев и тридцати… нет… двадцати пяти тысяч вам хватит?

Эйзен понятия не имел, много это или мало. А также что́ за картину собирается делать, по какому сценарию и в какой именно точке восхваляемых им двух миллионов квадратных кэ-мэ.

– Конечно, – заверил без промедления.

Через неделю был создан «Трест мексиканского фильма» и общими усилиями пайщиков собрана заявленная сумма. Эйзен же подписал контракт, по которому за ним оставалась полная творческая свобода, а за супругой Синклера – права на все черновые материалы и смонтированную ленту. Заветное слово «свобода» было, пожалуй, единственным, что Эйзен прочитал в договоре.

– Мистер Эйзенштейн, а правда ли, что в России расстреливают за неудачные фильмы? – спросила миссис Синклер, пряча подписанные бумаги в модный клатч.

– Да, – ответил он серьёзно. – Но мы же не в России.

Мексика пахла свободой и солнцем.

Её гигантское небо распахнулось над Эйзеном уже в приграничных прериях – не серый купол Нью-Йорка в тисках небоскрёбов и не приторная лазурьL.A., декорация «фабрики грёз», а могучий простор, дарящий бездну света и бездну одиночества.

Мексика могла убить.

Об этом без всякого пафоса рассказывал Эйзену каждый, с кем он знакомился в поезде. В скалах и прерии жили индейцы. В джунглях – ягуары. В реках – крокодилы. Смерть была рассыпана по земле скорпионами и каракуртами, растворена в воздухе и воде. И это сообщало жизни особую неугасимую остроту.

Мексика была иная.

Это Эйзен понял уже сам, позже. Все наработанные прежде представления и стереотипы следовало выбросить на пограничном пункте в Ногалесе как невостребованные – и вновь обрести детское любопытство и свежесть души. По другим правилам – не советским, не Европы и не Американских Штатов – жили здесь и люди, и природа, и само время.

Всё это: и люди, и природа, и даже время, что было на удивление вещно и зримо, – словно взывало к камере. Едва троица пересекла границу – вышли из вагона, прошли меж двух каменных столбов, и «вот мы уже не мистеры, а сеньоры», – Мексика брызнула в глаза отовсюду. Не брызнула – затопила.

Красный, и жёлтый, и лиловый всех мастей – улица полна крестьян, закутанных в столь яркие пончо, что тянет зажмуриться. Или это от белизны шляп? Гигантские сомбреро толкаются полями и не влезают в дверные проёмы.

Такие же огромные, плывут по воздуху расписные чаши-тыквы – женщины несут их на головах и не придерживают руками.

Смуглые дети с глазами-вишнями – прекрасные, как ангелы, и грязные, как сама грязь, – валяются в пыли, играя с собаками меж торопящихся взрослых ног, босых и обутых в верёвочные сандалии.

В той же пыли – и деревянные мадонны грубой выделки: на углах зданий, в стенных нишах и придорожных алтарьках. У подножия каждой – свежие цветы.

Головыsovieticos вертятся – направо, налево, и под ноги, и вверх – Смотрите, Эйзен! – Смотрите-ка, Тис! – Гриша, глядите! – Это снимем! И это! И то! – Запоминайте всё, Григ, и не смейте забывать!

Синий, и зелёный, и пылающе розовый – дома здесь выкрашены, как пасхальные яйца. По плоским крышам бегают собаки – охраняют. По стенам вьются розы и – рисунки, рисунки: реклама, портреты хозяев, лики святых, пейзажи, натюрморты и прочая, и прочая. Словно живут в