Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

А поверх – и красок, и форм, и человеческого бурления – струятся тени от пальмовых листьев, что колышутся над городом, где-то на небесах.

Руки сами тянутся кDerbiе – и не будь она ещё в таможне, в компании других чемоданов и чиновников, начали бы засъёмку в первые же минуты, даже не дойдя обратно до ожидающего их паровоза.

Да и тот впору снимать! Вдоль него по перрону уже катят пулемёты, чтобы выставить из вагонных окон. И шагаютcarabineros, чтобы рассесться по составу; рыдая, виснут на них девчонки – провожают, как на войну. До Мехико – неблизко, и без охраны никак.

Свисток. Гудок. Тронулись!

И вот – склоны Сьерра-Мадре. Состав змеится, кружа и петляя, одними колёсами цепляясь за камни, другими нависая над океаном. В одном окне гамма ультрамарина, небесного и морского. В другом – охра: листва и камни.

Сверху смотрят орлы – сидят неподвижно на скалах. Так же высоко и так же неподвижно стоят крестьяне и тоже смотрят. Их алые пончо – костры. Их дома, что приклеены по склонам ещё выше, прячутся в облаках.

Эх, Гриша, отчего ж вы не выбили в Голливуде цветной плёнки? Хоть бы сотню метров отсняли эдакой красоты! Она же взрывается в голове, до того хороша. Невозможно же – ни рассказать, ни упомнить! Пропадёт, поблёкнет, уже пропала…

Поворот, и ещё, и третий – и день, и второй, и третий. Привыкнуть к этой палитре нельзя. Она – не человека, но Бога. Не иначе Мексика была любимой из сотворённых Им пределов.

Вот горы приседают и раскатываются в прерию – золото заливает землю, от края неба и до края. На золоте – сизые звёзды, рядами за горизонт – плантации агавы. Её здесь называют по-мужски – магей. Каждый куст – размером со слона. Вблизи – уже никакая не звезда, а чудо-юдо-многоног, что тянет колючие щупальца к солнцу. Заснимем и тебя, чудище, обещаем!

Rusos хохочут и то высовываются из окна, то свисают с вагонных площадок в попытке лучше разглядеть проплывающий пейзаж. Не мужчины – мальчишки. Не коллеги – братья по эйфории, пусть и всего на несколько дней. Давно не было в троице такого острого чувства единения, ещё со времён «Потёмкина», и вот – опять. Смех, восторг и даже сам воздух – всё общее, на троих.

По окоёму громадины облаков – или гор? Сверкает ослепительно белизна небесная – или снеговая?

Куда там туристическим буклетам! Один такой лежит у Эйзена в кармане. (Прощаясь, Эптон Синклер вручил его троице с торжественным наказом «снять что-то похожее и не менее прекрасное».) Глянцевые кадры, втиснутые в разворот, – как жалкая попытка ухватить солнечный луч. Эйзен вытаскивает брошюру и рвёт в клочья. Бумага толстая, высшего качества и раздирается плохо, но скоро белые обрывки пуржат вдоль окон и исчезают в магеевой чаще.

Недоумённые глаза Тиссэ. Испуганные – Александрова.

Не бойтесь, братья! Мы снимем не похожее, а совершенно, абсолютно, категорически иное. Мы – снимем!

Поселились вRegis – номера с видом на неспящую Alameda. В них было так шумно, словно легли снаружи на одной из аламедовских скамеек, головой к танцплощадке и лицом к балаганному пятачку. Впрочем, шумно и людно в Мехико было везде.

Снимать начали с первого же дня. Не было ещё твёрдого сценария и даже зачатка идеи, кроме казнённого Эйзеном туристического буклета, но удержаться – невозможно: всюду, где бывали (а побывали они в Мехико почти везде), работали жизнь – как она есть. Тиссэ снимал на Derbie, Александров – на купленный недавно фотографический аппарат.

Эйзен знал: кадры, что сегодня кажутся россыпью осколков, завтра обернутся мазками единого полотна. Нужно для этого единственное: разглядеть это полотно в пестроте миллиона штрихов и после предъявить остальным. И пока сотоварищи ловили в объектив отдельные мгновения, сам он пытался ухватить ни много ни мало, а суть Мексики.

Главное, что он наблюдал вокруг и чему несказанно изумлялся, было отсутствие вертикали – не в зримом, а в глубоком внутреннем смысле. В Европе (а также и в сросшейся с ней России, а также и в отпочковавшейся Америке) жизнь человека определяли верх и низ: добро и зло, богатство и бедность, прекрасное и уродливое – по этим осям-параллелям растягивалась каждая судьба. Кто-то рос (духовно, профессионально, личностно), кто-то опускался и падал. Возвышался над низменным, перерастал себя или деградировал. Унижался, карабкался по карьерной лестнице. Низвергался в пучину порока и достигал дна. Вытягивал себя за волосы или топил собственными руками… Все этапы и оттенки человеческого существования отмерялись по невидимой и строго отвесной шкале.

Под мексиканским же солнцем вертикаль исчезала: не было верха и низа – и всё, что европеец разводил по полюсам, было замешено в единый бульон бытия. Возвышенное не вызывало трепета, а омерзительное – содрогания; да и не могло здесь быть ни того ни другого; а иначе говоря, и то и другое было всего-то частями друг друга.

Пивные ларьки глядели на улицу не только прилавками для продажи товара, но и писсуарами – для его утилизации. И те, кто только что подошёл утолить жажду, стояли плечом к плечу с теми, кто уже завершал процесс.

В лучшем ресторане городаCasa de los Azulejos могучие фрески Ороско украшали внешнюю стену уборной. Обнажённые боги и богини – ноги колоннами, мечи в руках пучками света – протягивали человечеству всю мудрость мира, а заодно и окружали дверцу с золочёной надписью Sanitarios. Верно, мастер не погнушался бы расписать кабинки и изнутри, но те явно не вмещали монументальность замысла.

– Запомните эти мгновения, сеньоры Тис и Григ. Не каждый день мы справляем нужду, орошая спины богов.

– Не льстите себе, Эйзен. Во-первых, не спины, а в лучшем случае пятки. Во-вторых, между нами и богами – стена толщиной в ладонь.

– В этом ваша проблема, Тис. Вы слишком точны. А значит, пресны, приземлённы и безрадостны.

– Так ли уж велика радость – орошать чью-то спину?

– О да! Говорю же, вы слишком скучны, чтобы понять. Орошение – самый естественный способ взаимодействия людей. Мы орошаем друг друга постоянно – идеями, чувствами, настроениями.

– Так себе метафорка.

– Да-да, дорогой Тис, c'est la vie. Жизнь горька и временами дурно пахнет. Особенно для орошаемых.

– Фу, гадость! Если бы только Ороско узнал…

– Узнает непременно! Когда нас представят друг другу, я передам ему этот разговор. Уверен, он будет на моей стороне. Судя по данному конкретному шедевру, у него должно быть отменное чувство юмора…

Живописи в Мехико было предельно много. Фрески здесь вышагнули за пороги церквей и смешались с городским бытом, изображаемые на них святые перемежались портретами обычных горожан. Любая стена – уличная или внутренняя,