Карта невидимого мира - Таш Оу

Он посмотрел на Маргарет и Мика с выражением легкого удивления (возможно, даже презрения, подумала Маргарет и была уверена, что не ошиблась), на его губах играла едва заметная улыбка.

– Он спросил, можно ли его выписать. Вы знаете, мы не держим пациентов против их воли. Теперь у нас свободная страна.

– Вы отпустили его, хотя он был при смерти? – спросила Маргарет, изо всех сил стараясь не забывать свои правила взаимодействия с людьми (не терять самообладания и т. д.).

– Если пациент больше не хочет, чтобы его лечили, это не наша забота. В этой больнице на каждую койку очередь в пятьсот человек, поэтому если кто-то не ценит того, что Индонезия для него сделала, и хочет уйти, – то вперед, мы не будем мешать.

– Вы явно не слышали о клятве Гиппократа. – Маргарет почувствовала, как рука Мика легонько сжала ее локоть. – Как можно было выпустить умирающего человека на улицу? Вы говорите, у него было заражение крови, – как вы могли стоять в стороне и ничего не предпринимать?

Молодой врач улыбнулся:

– Я хочу вас кое о чем спросить. Вы когда-нибудь видели, как беременная тринадцатилетняя девочка умирает в родах, потому что истощена и уже не может оправиться после того, как дала жизнь своему ребенку? А как насчет мальчиков восьми-девяти лет, которым отрубили руки в войнах с соседями-христианами? Или бабушек, чьи родственники пытаются их отравить, потому что не могут позволить себе кормить лишний рот, но яд не подействовал или оказался слабым и их привозят в больницу? Я вижу это каждый день. Каждый день. Так что один белый человек с больным желудком не лишит меня сна.

– Умирающий есть умирающий, – сказала Маргарет и почувствовала, как Мик снова потянул ее за руку, на этот раз более настойчиво.

Врач пожал плечами и для вида еще раз пролистал бумаги.

– Как я уже говорил, это не моя забота. В любом случае он был принят по армейским правилам. Я в это не вмешиваюсь. Пока люди здесь, я их лечу. Впрочем, – он сделал паузу и улыбнулся, – думаю, для голландцев существуют особые правила. Возможно, его репатриировали. Честно говоря, я не знаю, что с ним случилось. Я пришел позавчера, и его уже не было в палате.

=♦=♦=♦=

В машине было очень жарко. Старая акация, под которой они стояли, сбросила листву и почти не давала тени.

– Самодовольный напыщенный ублюдок. Так бы и свернула ему шею, – сказала Маргарет. – Что стало с этой страной? Почему мы больше ничего не можем сделать? Просто сил никаких нет, Мик.

Мик пожал плечами, выезжая задним ходом на потрескавшийся асфальт перед больницей. Сто лет назад они ехали бы в карете, подумала Маргарет; она была бы одета в пышное платье с высоким воротником и вышла бы под такое же безжалостное солнце. В каком мире она предпочла бы жить: в том затерянном мире прошлого, где она была бы облечена властью, но местные жители презирали бы ее, или в этом, где она совершенно бессильна, а презирают ее лишь немногим меньше? Она вспомнила молодого врача в модной рубашке и солнечных очках, его холодную, жесткую усмешку. Может, в прошлом и правда было лучше.

– Сколько я здесь живу, Индонезия всегда была такой, – сказал Мик, лавируя между рядами мотороллеров и велосипедов. Ползущая вперед машина поднимала облако мелкой пыли. – Тебе ли не знать, как здесь все устроено.

– Так было не всегда. Я помню времена, когда люди… ну, в общем, все было проще.

– Ага, сто лет назад, до того, как…

– До чего?

Он снова пожал плечами, в последнее время Маргарет часто замечала у него такую привычку – легкое, словно бы ничего не значащее движение. Она не могла понять, что это – перенапряжение, нервозность, злость или он просто не знает, что ответить.

Они уже почти выехали со двора, когда увидели, как к ним бежит, неловко спотыкаясь в своих тонких сандалиях, медсестра Чантик. Она что-то сжимала в руке – белый комок, который оказался смятой бумагой. Она протянула его Маргарет в открытое окно, словно редкую диковинку.

– Иногда после пациентов – когда они умирают, например, – остаются кое-какие вещи, за которыми никто не приходит. Мы складываем все это в коробку и в большинстве случаев забываем. В общем, после того, как вы ушли, я подумала: загляну-ка на всякий случай в коробку. Там почти ничего не было. Честно говоря, люди, которые работают в больнице, многое забирают себе. Они считают, что никто за этими вещами не вернется, так зачем им зря пропадать? Но на дне я нашла это и вспомнила фотографию сына вашего друга. Вспомнила его имя. – Она выглядела довольной собой, хотя и щурилась на ярком солнце.

Дешевая, почти прозрачная бумага, обычная для Джакарты, была скатана в плотный комок, который Чантик развернула лишь частично, и Маргарет бережно расправила смятые листы. Они цеплялись друг за друга, хрупкие, как осенние листья, которые она видела во время жизни в Америке. Первые несколько листов оказались чистыми, испещренными глубокими, уже пожелтевшими складками. Только на одном были написаны какие-то слова – изящный почерк, буквы наклоняются вперед и закругляются, как гребни волн. Первая строчка начиналась: «Моему дорогому Адаму…»

Рассвет. Внезапно прояснившееся небо, отступающая в прошлое ночь. Шум. Люди. Он съежился и пожалел, что не может вернуться в сон, где было спокойнее и как будто надежнее. В дневном мире все казалось резким, путаным и непостоянным. Ничто в этом огромном городе не оставалось неизменным надолго. Было время, когда он был другим и особенным, думал он, не так давно, в одном месте у моря. Но это место слишком далеко, и теперь он такой же, как все.

– На, возьми еще одну, – сказал Дин, протягивая ему сладкую китайскую булочку, посыпанную кунжутом.

Адам взял ее и запихнул в рот, подставив ладонь, чтобы поймать крошки. Когда боль в ребрах немного утихла, его начало беспокоить новое чувство – голод. Он не мог припомнить, чтобы испытывал подобное во время своей жизни с Карлом. Все началось с болезненного ощущения и переросло в глубокую пустоту, заполнившую его внутренности настолько, что он не мог думать ни о чем другом. А вот Дин в еде словно вообще не нуждался. Он что-то яростно строчил на клочках бумаги и, глубоко