Карта невидимого мира - Таш Оу
– Куда мы идем? – спросил Адам, и Дин ответил:
– В одно особенное место.
Адам порылся в сумке в поисках блокнота и фотографий, надеясь, что Дин взял и их тоже, но там не было ничего, кроме одежды. Жизнь на Пердо с Карлом – то, что он всегда считал своей Новой жизнью, – ускользала от него. И на смену ей пришла другая, еще более Новая жизнь, которая ему не нравилась.
– Будешь остальное? – Дин протянул Адаму засаленный бумажный пакет. – А то я не очень хочу. Мы же сегодня плотно позавтракали.
Адам знал, что он должен сказать: «Да, и это было очень вкусно, большое тебе спасибо, Дин». Но он не мог заставить себя выразить восторг по поводу этого сомнительного ассортимента черствых закусок, которые не особенно утолили ноющую пустоту в желудке. Ему не хотелось вспоминать свои завтраки на Пердо: всегда вдоволь риса, остатки с ужина, фрукты, кофе. Тогда эти завтраки, да и не только завтраки, казались ему скромными и простыми, но теперь он понимал, что каждый раз, когда они с Карлом садились за стол, это было маленькое пиршество. Тем не менее Дин старался как мог, да и в любом случае еда с Пердо осталась в далеком прошлом. Он не найдет Карла – пора с этим смириться.
Они шли по грунтовой дороге за пределами Кота-Туа, почти за чертой города. Мелкие камешки и песок набивались Адаму в ботинки. Где-то в лачугах у дороги из радиоприемников доносилась приятная, беззаботная мелодия керончонга, сопрано звенело в воздухе осколками стекла. Адаму показалось, что он уже слышал ее давным-давно где-то на Пердо. Дин начал насвистывать мелодию на ходу. Шагал он пружинисто, держался бодро и энергично, и в его тоне уже не было прежней желчи.
– До побережья тут недалеко. Потом, когда мы сделаем все, что нужно, может, сходим посмотреть на корабли в Сунда-Келапе. Знаешь, большие такие цветные корабли с огромными парусами. О, я чувствую запах моря, а ты?
Адам слабо кивнул. На самом деле никакого запаха моря он не чувствовал, он мог различить только легкую примесь влаги в сухом ветерке и больше ничего, кроме кислой, вездесущей вони гниющего мусора и керосина.
– Вот что, – продолжал Дин, – мы забываем, что Малайзия совсем рядом. Почти доплыть можно. На самом деле это часть Индонезии – мы могли бы с легкостью ее аннексировать.
Он вытянул руку и указал куда-то вдаль, как будто мог коснуться страны под названием Малайзия.
– Там твой брат, – произнес он. Дорога перешла в гравийную, под ногами громко хрустели мелкие камни. – Ты сказал, что почти ничего не помнишь о своем брате. – Голос Дина смягчился, стал почти отеческим, как в тот день, когда они с Адамом познакомились.
– Я все время пытаюсь. – Адам чувствовал, что теперь может говорить свободно, – они были так далеки от Маргарет, Карла и всех, кого Адам знал, что уже не имело значения, что он скажет. – Но ничего не вспоминается. Только самое основное – он был старше и крупнее меня, и я смутно помню, что он был храбрым. А потом его забрали. Я знаю это, но не могу вспомнить.
– Вы были очень близки, да?
Адам кивнул. Он не знал, откуда это знает, просто знал.
– Я так злюсь на себя, когда ничего не могу вспомнить. Пытаюсь думать о нем, но ничего так и не всплывает. Ненавижу себя. Я ничтожество.
– Нет, это неправда, – сказал Дин, обнимая Адама за плечи. – Это вполне обычное явление, даже нормальное. Должно быть, ты перенес какую-то травму, которую твой мозг заблокировал.
Его голос звучал авторитетно и очень уверенно, как будто он излагал какую-то научную теорию.
– Но я не помню никакой травмы.
– В том-то и дело. Мозг – очень сложная штука. Когда человек испытывает сильную эмоциональную или физическую боль, иногда единственный способ справиться с ней – это полностью ее забыть. Ты не можешь этому помешать, мозг делает это сам, это своего рода избирательная амнезия. Надеюсь, ты знаешь, что такое амнезия. В общем, мозг создает в памяти дыру. Другие воспоминания, связанные с болью, могут остаться – шум, запах, какие-то картинки, – но сама боль исчезает. Беда в том, что вместе с ней в дыру могут провалиться и многие важные вещи.
Адам подумал о звуках и образах, которые время от времени приходили к нему. Дин был прав, все встало на свои места. Казалось, всю жизнь он провел в комнате, освещенной электрическими лампами, и вдруг кто-то распахнул окна и впустил дневной свет.
– Я, кажется, какой-то ненормальный, – сказал он.
– Ни капельки. Существует множество научных работ, описывающих такое явление. Например, я как-то поехал в деревню на Сулавеси. Тогда я получал стипендию, и это было частью моего так называемого исследования – ха! В общем, поколение назад в этой деревне шла кровопролитная война между мусульманами и христианами, но теперь сыновья и дочери людей, которые убивали друг друга, снова жили бок о бок. Единственным способом смириться с этим для них было заблокировать боль. Но вот что самое странное. В этой деревне было очень тихо, ни тебе громких голосов, ни споров, ни смеха. Все ходили как в тумане, как будто спали на ходу. Как будто все их существование было направлено на подавление воспоминаний. Их мозг стер слишком многое.
– Со мной все не так уж плохо, да? – Адам попытался рассмеяться. – Я хотя бы не зомби.
– Нет, конечно. Так или иначе это случается со всеми. Воспоминания таким вот полубессознательным образом стираются повсеместно, в национальном масштабе, в сфере культуры – везде. Мы, азиаты, в этом особенно хороши. Если случается засуха и гибнут сотни тысяч людей, или землетрясение, или правительство открывает огонь по демонстрантам – ну, мы просто забываем и живем дальше. Что-то остается в недрах психики, но мы никогда не позволяем ему проявиться. Оно похоронено глубоко внутри. Когда я жил в Европе, я видел, что там люди помнят, – они чтят память обо всем плохом, что с ними случалось. Единственное, что мне нравилось на Западе.
Адам подумал о Карле, который никогда